Дамир, не моргая, смотрел на захлопнувшуюся дверь, приходя в себя, мельком глянул на Горгону Долматову и вышел в приёмную.

Секретарша Ксюша сидела на своём месте, игнорируя крики из кабинета руководителей. Её дело сторона – в случае надобности помочь распилить труп и получить премию от победителя. Эля же сидела, вдавившись в кресло, мелко цокая зубами. Он застыл, не соображая, что происходит. Белые костяшки на пальцах, прикушенная губа, покрасневший кончик носа, несчастный васильковый всполох. Проигравший, забитый взгляд.

Шайтан! И он считал, что ревность Эле не знакома. Мучился от того, что она не ревнует. Никак, никогда. Как, мать твою, увидеть, понять, что к тебе неравнодушны, что не используют, как источник дохода и безопасности для дочери, если в ответ на любые действия ответ один – равнодушие. Иногда переходящее разумные границы.

Дамир мог задержаться на работе, сорваться в командировку, в Москву, в клинику к Юнусову. Не всегда получалось обговорить заранее, предупредить. Всё, что слышал Дамир: «А, ну ладно».

Ладно? Просто сраное «ладно»?

Он срочно срывается, летит в Москву, пишет сообщение уже из аэропорта, потому что до этого не было времени не то что написать, элементарно сходить в туалет, а всё, что получает по прилёту: «Хорошо». Ничего хорошего Дамир в этом не видел. Если бы что-то подобное сотворила Эля, он бы взорвался, как хренов Везувий, разнося вокруг себя пепел и магму на десятки километров.

Однажды он зашёл в бар, напился там почти до невменяемого состояния, уснул, уткнувшись в стол, проснулся почти под утро от толчка дежурного администратора с просьбой покинуть помещение. Хорошо, что не обнесли – документы, деньги, карточки, всё осталось на месте. Ещё в изрядном опьянении он добрался домой и сообщил, что отрывался со шлюхами.

– Тебе не интересно, где я был? – пьяно лепетал он, пытаясь выпростаться из штанов. – Со шлюхами. Двумя. Нет, тремя! Так-то! – это он проговорил подушке, обнимая.

– Чего интересного? – фыркнула Эля. – Не сотрётся.

– А вдруг?! – Ну, конечно, у него же особенный. Должен быть, хотя бы для Эли.

– Ни у кого ещё не стёрся, – отрезала и уснула, прямо захрапела. А у Дамира сон, как рукой сняло. Так и таращился остаток ночи в потолок, а утром отпивался галлоном кофе и пуэром.

Идиот, какой же он идиот! Она ведь не скажет, не покажет боли! Любая другая женщина продемонстрирует обиду, слёзы, ревность, боль, а Эля промолчит. Бей по ногтям молотком – промолчит. Лишь побледнеет, но продолжит молчать. Она так привыкла. С самого детства. Сама за себя.

– Эля, – тогда Дамир присел на корточки рядом с ней. – Ксюша, выйди, – коротко кивнул он секретарше. – Эля, это прозвучит глупо, знаю, но это не то, что ты подумала.

– А что я, по-твоему, подумала? – снисходительно пискнула она и отвернулась к окну.