Тут он был чист… Но было другое — сама система и характер его связей, обилие в высшей степени странных, сомнительных контактов, которых он в принципе должен был бы избегать.

Вместе с тем — и Нифонтов говорил себе это не раз — на фоне общей картины жизни, этой новой жизни и новых отношений, в том, что настораживало его в Клокове, уже вряд ли кто-нибудь усмотрел бы что-то предосудительное — слишком все перемешалось, перепуталось, поменялось местами. И тем не менее его уверенное барственное лицо рождало в Нифонтове тягостное беспокойство: для современного чиновника, участвующего в процессе преобразования всей российской индустрии, военно-промышленного комплекса, армии и обладающего при этом громадными полномочиями и правами распоряжаться колоссальными средствами, он был слишком, настораживающе безупречен.

Как-то уж чересчур точно, необъяснимо складно сходились у него все концы с концами, чего даже чисто теоретически теперь не могло быть в российской реальности.

Вот это-то и тревожило Нифонтова. Тревожило уже давно, задолго до той поры, когда, после смерти Волкова, он занял свой нынешний пост.

За много месяцев до того, как было создано и само управление, когда он, будучи еще только полковником госбезопасности, на свой страх и риск, неофициально, используя самые невинные, самые окольные из всех путей, взял Клокова в негласную, возможно, смертельно опасную для собственной жизни, оперативную разработку.

Однако сколько ни возился с материалами, ничего компрометирующего не выявлялось, и Нифонтов уже готов был признать свои подозрения надуманными и беспочвенными.

Но в конце сентября девяносто третьего, примерно дней за пять до кровавых событий, когда на глазах у всей планеты заполыхал и почернел «Белый дом», он случайно увидел Клокова и глазам своим не поверил, когда тот, под прикрытием двух высоких молодых людей, быстро вышел украдкой из узенькой двери какого-то бокового служебного подъезда блокированного дома Верховного Совета и, согнувшись, явно стараясь быть никем не замеченным, юркнул не в черный «вольво» и даже не в «Волгу», а в задрипанный фургончик-""уазик"", покрашенный какой-то неприметной мутно-зеленой краской.

Да и одет был друг и советчик Президента явно в чужое потертое пальтецо и кепчонку.

Скорее всего, Нифонтов никогда не узнал бы его в этом наряде, если бы не провел столько вечеров в разглядывании самых разных фотографий Германа Григорьевича.

Все это заняло буквально несколько секунд, но эти секунды многое открыли Нифонтову и дали повод к новым размышлениям.