Да, товарищ майор, веду агитацию, подал заявление в партию. Не боюсь, товарищ майор. – Замула поднял глаза. – Всех нас фашисты и бандеровцы не убьют. Тем более что драться я умею, защищу свой дом. Да и терять мне нечего. Ни семьи, ни детей.

– Тебе придется постараться, Тарас, чтобы убедить меня в своей непричастности.

– Я должен доказывать, что невиновен?

– А как ты хотел? – Шелест криво усмехнулся. – Мы живем в советском государстве. Нормы закона превыше всего. Тем более военного времени. А так называемая презумпция невиновности, о которой ты возмечтал, – пережиток глубокой старины. Советские органы подобными буржуазными глупостями не занимаются.

Замулу сменил Иван Романюк. Он тоже решительно не желал сознаваться, волновался, хмурился, разминал зачем-то кончики пальцев.

– Товарищ майор, за что мы арестованы?

– Иван, ты не хочешь написать чистосердечное признание в том, что сдал боевикам УПА партизанскую базу Глинского?

– Да нет же! – Иван побагровел от возмущения. – Чушь, бред, клевета! Товарищ майор, вас вводят в заблуждение. Никто из нас этого сделать не мог. Мы жизни готовы отдать за то, чтобы выгнать с советской земли фашистов и их приспешников! – Он насилу успокоился, взял папиросу, которую протянул ему майор, начал остервенело мять ее, въедливо уставился на Шелеста. – Товарищ майор, вы же не всерьез, просто проверяете версии, да? Я честно работаю в милиции. Мы каждый день рискуем жизнью. Товарищ майор, вам все равно придется меня отпустить, а я со службы вылечу, потому что находился под следствием, запятнал светлый образ советского милиционера.

Он, видимо, понимал, что ничего конкретного против него у контрразведки нет. Всего лишь подозрения, основанные на догадках и предположениях. Майор не проводил допрос в классическом понимании, просто беседовал и присматривался. Это придавало арестанту толику уверенности и дерзости.

Леся Приходько тоже это понимала. Но арест произвел на нее сильное впечатление. Видимо, в голове женщины не укладывалось, что самые профессиональные в мире компетентные органы могут арестовать человека, преданного Советской власти, и предъявить ему вздорные обвинения."

"Или же Леся грамотно играла. Она сидела перед ним, ссутулившись, сжав ладони коленками, безжизненно смотрела на карандаш, скребущий по блокноту. В ней что-то сломалось. От нее веяло равнодушием, симпатичное лицо помертвело.

Майор выдавал дежурные фразы:

– Вас подозревают в государственной измене. Мы вынуждены ограничить вашу свободу перемещений. У вас есть шанс доказать, что вы не совершали того, что вам инкриминируют. Если же вы чувствуете за собой вину, то самое время признаться, облегчить свою участь.

– Да, я все понимаю, – пробормотала женщина. – Вам нужен виновный.