Внутри будто натянулись сотни струн, вибрируя на самых высоких нотах, завывая и лопаясь. Ноги мелко дрожали — да она вся дрожала, все сильнее сжимая детские ладошки.

Потому что прямо напротив нее стоял Даниял.

У каждой боли есть порог, выше которого ее усиление перестает играть существенную роль — это Даниял хорошо усвоил за последние четыре года. А главное, он знал, что когда болит тело, это не идет ни в какое сравнение с тем, когда режется на полоски сердце.

Когда в лохмотья рвется душа. Когда жжет напалмом совесть и чувство вины. Когда разверзается пропасть, в которую невозможно бесконечно падать — можно лишь стоять на краю, пока осознание непоправимости леденит внутренности.

Его давно интересовало — а в чем измеряется боль, у каких единицах измерения? И во сколько раз боль от физических повреждений меньше боли невидимой, незримой? Раны от нее не видны, но рубцы, остающиеся в душе, уродуют не меньше.

Болевой порог Дана был преодолен, когда он узнал, что компромат на его Данку был сфабрикован. Все последующие факты сознание в какой-то момент просто перестало принимать — они отлетали как теннисные мячики от ракетки.

И еще Даниял знал, что боль от ран и повреждений и боль при восстановлении имеют не только разную шкалу, но и различную градацию. Предательство семьи не стало для него шоком, его не убило нежелание Ольги говорить о чем-то, что не имело прямого отношения к ранениям отца.

Разве имеет значение, откуда были взяты фото, если первым, кто втоптал в грязь его девочку, был сам Даниял? И если у него будет полная и связная картина происходящего, разве это вернет ему Данку?

И все же он позвонил Рустаму и попросил разрешения поговорить с его женой.

— Мне нужно, чтобы ты рассказала, как твой отец требовал от тебя придать нашему браку законности, Зарема. Только не мне, другому человеку, я дам его номер. Очень важны детали, постарайся вспомнить как можно больше. И лучше это сделать по видеосвязи.

Дан не зря внес такое уточнение, феноменальная способность Аверина считывать информацию с лиц собеседников порой пугала. Да и контакт так установить легче."

"— Хорошо, Даниял, — она только успела сказать, как из динамика снова зазвучал голос Рустама:

— Только в моем присутствии, Даниял, я не хочу, чтобы моя жена переволновалась.

Дан знал. Зарема была беременна вторым ребенком, переживания мужа о ее безопасности были понятны. И он не возражал.

Еще хотелось поговорить с отцом, но следовало подождать, пока его сердце не пришло в норму. По крайней мере, так говорили врачи. Но и это не давало возможности Даниялу получить прощение от своей жены.