Пора на покой уходить…

Мы прошли Каретный Ряд, спустились по Петровскому бульвару, и тут почти у самого перекрестка на Неглинной из темной подворотни навстречу нам вышмыгнули двое. Было там темно, и одинокий фонарь на перекрестке светил тускло. Лиц их я не разглядел.

Оба подвалили с двух сторон, и один с хрипотцой в голосе проскрежетал:

— Если не ошибаюсь, Ростислав Самуйлов?

Я почуял, как дернулся Славик.

— Он самый. Чего изволите? — Голос у него был спокойный, размеренный, но сам весь напрягся. Похоже, он сразу понял, в чем дело.

Спросивший молча вынул руку из кармана, поднял быстро — в руке блеснул наган — и трижды выстрелил Славику в грудь.

— Тебя же предупреждали, гнида воровская, чтоб ты не зарился на чужое! — злобно прохрипел он. Второй, тот, что с ним был, даже не шевельнулся. Убийца молча развернулся, и оба порысили в сторону Трубной. А на меня даже не взглянули.

Я присел на корточки, приподнял истекающего кровью Ростислава, а тот слабо улыбнулся и, будто извиняясь, прошептал:

— Вот ведь как бывает… — И уже еле слышно: — Может, оно и к лучшему… Старческих болезней избегу…

— Что с тобой, Славик? — вскрикнул я, разволновавшись.

 — Что он тебе сказал? Кто это такие?

Он захрипел, и горлом у него хлынула кровь.

— Это все грехи мои тяжкие… — прошелестел смертельно раненный вор. — После сам узнаешь, если Бог даст… Запомни, Гриша, не повторяй моей ошибки, с энкавэдэ не вздумай хороводиться… Этих не перешуткуешь… Я же тебе не раз повторял, помнишь: из куска говна конфетку не вылепишь!"

"И с этими словами Славик затих навсегда.

А после, уже спустя многие годы после выхода на волю, н докумекал, что же такое стряслось с Ростиславом Самуйювым, потому что и сам угодил в липкую паутину НКВД и с трудом из нее выбрался — к счастью, живым…

Но это было потом.

А пока, значит, сижу я у себя на хате на Стромынке, пью горькую… Вдруг стук в дверь, потом сразу без предупреждения ввалились в коридор человек мять в сапогах да в форме, с винтарями да наганами наперевес — и прямехонько в мою каморку. Я и глазом не успел моргнуть, даже не успел спросить у молодцов, за что да по какому такому праву, — заломили руки за спину и повели. Затолкали меня в какой-то фургон типа хлебного, без окошек, на конной тяге. Я спьяну споткнулся, упал на какую-то вонючую мягкую кучу, которая издала злобный визг — то ли женский, то ли звериный, и фургон покатился, подпрыгивая на дорожных колдобинах.

А через час я уже сидел в камере предварительного заключения в компании галдящих гопников.

Глава 5

Тюрьмы пухли от прирастающего населения тесных камер. Бутырка и Лефортово были забиты под завязку.