— Думаю, что не разбираетесь, — сказала Нимарь, всем своим видом выражая сомнение.

— Откуда вам знать? — Щеки Гайса покраснели.

— Те, кто разбирается, никогда не смотрят на мишени. Когда тетива выбрасывает стрелу, настоящие ценители искусства наслаждаются быстрым движением уходящей к колчану руки лучника. А бывает — тем, как лучник изменяет исподволь линию прицеливания. В конце серии знатоки любуются подрагиванием уставшей тетивы. А те, кто разбирается в стрельбе не хуже меня, обычно не сводят глаз с моей левой руки, желая вызнать мою тайну…

— Ну… По-моему, это не догма…

— Это не догма, — согласилась Нимарь, поправляя войлочный колчан, из которого, словно невиданные тропические цветы из вазы, торчали стрелы с окрашенным алой краской оперением — такую яркую стрелу не потеряешь даже на поле битвы, не то что на площадке.

Нимарь взошла на помост и, вмиг позабыв о Гайсе, замкнулась в своем золотом коконе.

В тот день она истово отрабатывала различные стойки, с особенным тщанием — боковые. И, кажется, стреляла с закрытыми глазами (тут, впрочем, Гайс не был уверен).

Складное тело танцующей на помосте лучницы словно бы вибрировало от неведомых высоких энергий, невесть откуда приходивших, невесть куда шедших.

И восхищало больше всего то, что Нимарь не страшилась их, но привечала, не разваливалась на части от этой искристой встряски, а, напротив, плавно парила в огненном море, упиваясь текущей через нее и ее лук силой, способной испепелить иной город… Так уж получилось, что слепой дождь этой благодати задел беднягу Гайса своим роковым краем: следя за выверенными движениями сильных бедер Нимари, стрелявшей из полуприседа, Гайс вдруг почувствовал такое неудобосказуемое возбуждение, что сразу после Нимари отправился в поселок, к беспутной Ги.  Ему нужно было поскорее затушить бушующий в теле высокий пожар. Так иные жрецы после окрыляющих ритуалов тайком налегают на бобы с тушеной свининой…

Гайс сам не знал, как получилось, что вдова господина Кнугеллина стала для него такой желанной. И перестала быть «просто мастером», «просто госпожой Нимарь».

Думать об этом Гайсу было и странно, и страшно.

Получалось, что одного жеста Нимари теперь было достаточно, чтобы раздраконить его чуткое нутро до того хныкающего, «на все согласного» состояния, бесценных истечений которого иные содержанки добиваются от своих мужчин годами, пестуя последних самыми несусветными ласками…

Дивно, но каким-то еще более странным образом Нимарь проведала про эти новые настроения Гайса.

И через несколько дней снова с ним заговорила.

— Зачем вы ходите в поселок? Я хочу сказать — к девкам? — строго спросила она, и ее ясные серые глаза ударили, как два кинжала.

Взгляд этот и вопрос обескуражили Гайса.