Семя должно вызреть…

Весь долгий день Комой снова спал, будто его опоили. Сон был бесконечным и тягостным — он искал ее, а когда находил, она печально улыбалась и ускользала. Тяжелый был сон, из тех, что могут присниться только на рассвете, в начале густого тумана. Не помнишь, проснувшись, этих сновидений, не думаешь и не хочешь знать, но после них вдруг больно кольнет в сердце непонятная острая печаль — сожаление о когда-то желанном, но не сбывшемся, или уже ушедшем, невозможном… Скажи только айну: мне приснился сон в начале тумана — любой, вздохнув, поймет тебя.

Разбудили Комоя мужские голоса. В яранге собрались кереки — ели обжигающую вареную оленину, запивали крепким чаем.

— Дружная весна, теплая…

— Какая все-таки красивая эта Пыльмау. Вы ее видели?

— Конечно, видели, да.

— Оленят народилось целое стадо. Всех до одного вчера перещупал — ни одного заморыша, все крепенькие, широколобые. Вот как.

— Глаза у этой Пыльмау — горячие угли от костра.

— Ягель оленям нынче легко добывать, не придется нам кочевать слишком далеко. Хорошо.

— У Ильмоча дочь родилась. Ха. Кто бы мог ожидать от старика таких подвигов?..

— А как она танцует, эта Мау!

— Это точно, плавно ходит красавица. Не идет, а плывет по воздуху.

Толкуют промеж собой кереки и исподтишка поглядывают на Комоя — не скрипит ли зубами от ревности молодой охотник? Нарочно распаляют они его и без того горячую кровь.

Из-за мехового полога снова появляется она. Темно в яранге ночью, мерцает единственный жирник, но Комой отчетливо различает каждый ее жест, и растет, поднимаясь со дна его души, незнакомая прежде нежность. Пыльмау встает на колени, убирает волосы с его лба, и у него прерывается дыхание от этих робких прикосновений. Сегодня она старается быть веселой, тихонько поет песню. Он почти не понимает слов, так громко стучит в висках кровь. Ее лицо низко склоняется над ним, связанным, лукаво блестят влажные черные глаза. Осторожное прикосновение губ к его щеке, ко лбу — и она снова грустит.

— Почему ты плачешь? — в тревоге спрашивает Комой.

— Потому что я люблю тебя…

Жестом она запрещает ему говорить. Как предыдущей ночью, ложится рядом и медленно поглаживает его обнаженную — по приказанию Орво — грудь и бугры мускулов на руках. Она скоро затихает, иногда горестно вздыхает во сне, и он знает, что ей снится, — сон в начале тумана, долгий грустный сон о несбывшемся.

— Я хочу жениться на Мау, — твердо говорит Комой.

— Ешь.

— Я словно мышь, которую выслеживает лиса в тундре! Почему ты не скажешь прямо, что тебе нужно, шаман?

— Говорят, ты убил хозяина? — вкрадчиво спрашивает Орво.