Тем более что сама Ингрид ничего не говорила. Вообще. Ни об этом, ни о другом… даже когда у неё родился сын. Сын Кристиана. Она и этого не говорила, да и начало беременности как раз совпало с разрывом, но… всё было ясно без слов. При одном только взгляде на этого мальчика. Губы, волосы, глаза — всё отцовское. Кристиан ходил потом к Ингрид один раз. Долго сидел. С тех пор только приносил деньги и игрушки для сына, которые сам выстругивал из дерева. Получалось красиво, затейливо. Ингрид раскрашивала их разноцветной глазурью, и ни у одного ребёнка в деревне не было таких игрушек. Кристиан потом смотрел на своего мальчишку, возящегося с ними в пыли — издалека, — и улыбался. И Ингрид улыбалась тоже.

А Хельга смотрела на них и ненавидела, ненавидела…

Боже, как же она её ненавидела. За эту разноцветную глазурь.

А когда Кристиана забрали, разумеется, по деревне пошёл шумок: дескать, божья кара. Хельга, и без того не особо дружившая с соседками, рассорилась с ними вконец. А Ингрид всё так же молчала. Только теперь всякий раз прижимала к себе мальчика, стоило Хельге пройти мимо. Будто боялась, что отнимет. А ей… ей почти хотелось. Он ведь так похож на Криста… как же похож. И улыбка теперь такая же.

Одними только уголками губ. А бабы довольно кивали: всё верно, украла мужика, вот и у тебя его теперь украли. А бедняжка Ингрид как была при белокуром красавчике, так и есть. И всем поделом.

Говорили они так и хихикали, а Хельга молча стискивала немеющие губы.

И теперь она ненавидела не Ингрид. Что ей Ингрид, если она даже ребёнком не смогла Кристиана удержать?.. Но это только казалось — на деле она всё ещё держала его, держала этими ясными голубыми глазами, звонким детским смехом на залитом солнцем дворе, разноцветной глазурью… Он не вернулся. Но он смотрел.

Всегда смотрел. И Хельга знала, что он хотел бы вернуться. Не к Ингрид — не к ней. К ним.

И она только нажимала и нажимала на рукоятку колодезного ворота, изо всех сил, стиснув зубы так, что скулы сводило почти до боли…

Может, это и не было ненавистью. Но из всего, что можно было так назвать, это походило на неё больше остального.

Ингрид работала в поле и всегда брала ребёнка с собой. Раньше у самой юбки держала, ни на шаг в сторону. А теперь — три года уж прошло, подрос малый, да и сколько можно — сажала на самом краю поля, только изредка бросала взгляд. Стоял июль, солнцепёк, некошеная рожь — по пояс. Было совсем нетрудно подкрасться со стороны, схватить ребёнка, накинуть на голову подол, заглушив крик. Ингрид скоро обнаружит пропажу, но ведь до соснового бора, что с другой стороны поля, сто шагов от силы.

В бору было темно и прохладно, хвоя хрустела под ногами и пахло древесной смолой.