Когда-то, давным-давно Чикаго был уничтожен пожаром, потом – Войной за Чистоту… Затем он превратился в гиганский эксперимент, а теперь мы пытаемся возродить здесь поселение.

– Надо же, – задумчиво произносит Эвелин.

У меня – мало мебели: диван, стол, несколько стульев да плита. Из окна открывается вид на заболоченную реку, на поверхности которой играют солнечные лучи. Некоторые из ученых упорно стремятся восстановить водную артерию Чикаго в ее былой славе. Эвелин кидает сумку на диван.

– Спасибо, что разрешил мне немного пожить здесь.

– Без проблем, – отвечаю ей, хотя и чувствую некоторую нервозность: ведь Эвелин будет без спросу бродить по моим скромным владениям.

Но не можем же мы расстаться навсегда.

– Джордж жаловался, что ему не помешала бы помощь в подготовке полицейских, – замечает Эвелин. – Ты не хочешь попробовать?

– Нет. Я завязал с оружием.

– Верно, – морщится она. – Но ты знаешь, я не доверяю политикам.

– Мне ты должна верить, потому что я – твой сын, – усмехаюсь я. – И пока я – не политик. Просто помощник.

Она садится за стол и оглядывается, напоминая мне быструю кошку.

– А где твой отец? – наконец, произносит она.

– Вроде бы ушел в неизвестном направлении, – пожимаю я плечами.

– И ты не хотел бы ничего ему сказать? – подпирает она рукой подбородок.

– Нет, – отрезаю я, крутя на пальце кольцо с ключами. – Пусть остается в моем прошлом.

Два года назад, еще в том заснеженном парке, я понял, что нападки на Маркуса не принесли мне облегчения. Бесполезно кричать или оскорблять его – это не поможет мне избавиться от старых ран.

Эвелин встает, открывает сумку и достает оттуда фигурку из синего стекла. Она похожа на застывший водопад.

Я был совсем маленький, когда она показала мне безделушку в первый раз. Отец заявил, что вещице – не место в доме альтруистов. Дескать, она «бесполезная и лишь потакает нашим собственным слабостям». Я спросил маму, зачем она нужна, а она ответила, что ни зачем, но всякая красота затрагивает что-то вот здесь. И она прикоснулась к сердцу.

Потом, на протяжении многих лет, фигурка была для меня символом моего молчаливого противостояния, моим отказом от повиновения. Я всегда прятал ее под кроватью, но в день, когда решился оставить фракцию альтруистов, я водрузил ее на стол, чтобы отец увидел нашу с мамой силу.

– Возьми ее, – говорит Эвелин. – Я всегда хранила ее для тебя.

Я не решаюсь произнести ни слова: боюсь, что мой голос сорвется, поэтому просто киваю.

Весенний воздух еще холоден, но я открываю в машине окна, чтобы почувствовать ветер. Торможу у железнодорожной платформы неподалеку от Супермаркета Безжалостности и беру урну. Она сделана из серебра, безо всяких гравировок. Ее выбирал не я, а Кристина. Я иду по перрону к собравшимся.