Это был внутренний ресурс, для которого даже нет правильного слова. И тут в голове всплыло слово — Эхо.

Да. Эхо. Оно звучит слишком обширно, слишком вместительно. Но в то же время — точно. Наверное, это и есть оно.

И тут в голове всплыло слово — Эхо.

Когда я подумал о нём, я почувствовал внутри нечто — ядро, шар, вселенную. Я не знаю, как это правильно назвать. Это была моя душа, но не в привычном смысле. И я понял: у каждого оно своё. Уникальное.

Я посмотрел на девушку — у неё тоже было нечто похожее. Сгусток энергии, меняющийся, переливающийся. Он не имел одной формы: то шар, то круг, то пентаграмма. То, что внутри неё, постоянно менялось. Я попытался всмотреться — да, это шар. У него есть орбиты, как у планеты. Они вращаются. Они формируют узоры: треугольники, квадраты, многогранники. Но в одном месте что-то было не так. Один из узоров — что-то вроде звезды, составленной из квадрата и треугольника — был повреждён. Как будто его порвали. От него тянулись обрывки, неровные края, и они медленно пытались срастись. Нарушенный элемент искал сама себя. Пентаграмма срасталась сама по частям, как будто схема чинит себя.

Боюсь, в этом мне придётся разбираться куда дольше, чем я думал. Но чем больше я смотрел, тем отчётливее оно становилось. Ощущение, что Эхо подстраивается под меня, адаптируется, чтобы я мог его понять. Сначала это была просто клякса. Сейчас — вселенная.

Когда я начинал думать о нейкак о формуле, структура действительно начинала обретать форму. Шар оставался. Цвет — у девушки он был синим. А треугольники, квадраты, круги — превращались в знаки. Не математические. Что-то другое. Но если я всматривался достаточно долго — я начинал понимать, за что каждый отвечает. Например, вот этот — отвечает за её руку. А этот — за ногу.

Эхо несёт в себе информацию о человеке. Возможно, поэтому я интуитивно понимал, как работают мои органы. Откуда знал частоту пульса. Кстати, сейчас — около шестидесяти пяти. Похоже, начал нервничать.

Я заметил — её взгляд изменился. В нём появилась новая грань. Лёгкая надменность, которой раньше не было. Это удивило. Я не успел обдумать, откуда она взялась, потому что она тут же спросила:

— Ты что, блядь, сделал?

В её голосе больше не было прежнего уважения. Вместо него — смесь шока, недоверия, злости и чего-то, похожего на благодарность, сдержанную и неуверенную. Она смотрела не на меня — на свою руку. На ту самую, теперь уже человеческую. Взгляд дрогнул — в нём мелькнули и разочарование, и гнев. Неистовый коктейль чувств, который она, кажется, с трудом сдерживала."

"— Ты знаешь, сколько стоило сделать эту руку такой прочной? — процедила она, не отрывая взгляда. — Как трудно было достать кожу горного клыкара? Как она вживлялась в меня... больно, до крика. До обморока.