Сердце стучит так, словно сейчас нахрен из груди выскочит.

— Волков.

— Помолчи, Ксюш, просто помолчи.

Она, видимо, все еще в каком-то шоке, потому что и правда молчит. И даже когда я, едва сдерживаясь, беру карту от номера и расплачиваюсь, продолжает молчать. Из ступора выходит лишь когда мы из лифта на нужном этаже выходим, и я ее в номер тащу, не обращая внимания на протесты.

— Егор, отпусти меня, слышишь, я не пойду, не хочу, — она тормозит, вырывается.

— Ксюша, — останавливаюсь у нужного номера, беру ее за подбородок, заставляю смотреть в глаза.

— Не надо, — она отворачивается, — я не хочу.

Возвращайся к своей спутнице, — говорит почти неслышно. А я понимаю, насколько сложно даются ей слова и какой я все-таки идиот.

Что я творю?

— Ксюша, — притягиваю ее к себе, — она не моя, свое у меня с собой, — улыбаюсь, целую уголки ее губ, опускаюсь к шее.

Не могу просто, умом тронусь.

— Не надо всего этого, Егор, ты слышишь. Все это ошибка и …

— Заткнись, Ксюш, просто помолчи.

Прикладываю карту к электронному замку, открываю и втаскиваю в номер свою Александровну. Закрываю дверь и прижимаю малышка к деревянной поверхности.

— Есть только ты, понимаешь, только ты и никого больше.

— Никого? — выплевывает злобно. — Видела я твое шикарное «никого», с ногами от ушей и мило поправляющими твою одежду, наманикюренными ручками.

Кажется, она сама от себя этого не ожидала. А я улыбаюсь, как дурак.

— Это, конечно, прекрасно, что ты меня ревнуешь, но нет, Ксюша, мое сейчас при мне. А это так, чужое.

— Не делай из меня дуру, Волков, я прекрасно знаю эти женские штучки, я не слепая, так не трогают чужих мужчин.

— Не трогают, — соглашаюсь, — это в прошлом, Ксюш.

— То есть все-таки что-то есть?

— Было.

— Отпусти.

— Ксюш, ну хватит. Я же правду тебе говорю, ну было и было. Сто лет назад.

— Тебе только восемнадцать, Волков!

— И че? Я, по-твоему, девственником быть должен. Извини, Ксюш, не получится, я уже года три как живу вполне себе здоровой половой жизнью. Да-да, детки нынче шустрые, — шучу и провожу пальцем по ее губам. — Не ревнуй, Ксюш, не надо, я же твой весь, с потрохами, неужели не видишь? Я тебя хочу, Александровна, только тебя.

Веду ладонью вдоль ее бедра. Охрененное на ней платья и разрез на бедре то, что надо. Она вздрагивает от прикосновения к голой коже, дышит шумно.

Вывожу круги, цепляю резинку чулка.

— Чулки, я щас сдохну, просто сдохну.

Она дрожит. Мать его, снова дрожит. Уже не от страха и не от обиды. И я готов орать от восторга, потому что ее также на мне клинит, даже если не осознает, себе признаться боится, а хочет меня. И убедиться в этом мне труда не составляет, веду ладонью выше, Ксюша сжимается, сводит ноги.

— Не делай так, малыш, не надо.

Просовываю руку меж напряженных бедер, касаюсь тонкой полоски трусиков. Влажная.