– Отец от инфаркта, у матери был диабет, – пояснил Лёша, не отвлекаясь от работы. – Не так давно умерли. До конца в деревне жили. Я их хотел в город забрать, отказались.

– Можно я тебе помогу? – увидела я, что Лёша взял две кисточки.

– Конечно, покрась столик и скамейки, – улыбнулся он.

Я выпрямилась и встала, как вкопанная.

В стороне от погоста на берегу реки паслись кони. Самые настоящие! Две лошадки белые в яблоко, а другие каурые. И два жеребёнка.

– Лёша, лошади! – не сдержала восторга.

Почему я себя чувствовала младше его? Он со мной, как с ребёнком. Ну, да. Где я лошадей видела? А ведь так в детстве просила маму купить лошадь, её бы можно было на балконе держать. Смешно? А мне нет. Уже тридцать лет, а я верхом ни разу не сидела.

– Здесь ферма была, – он всё так же умилённо улыбался. – Сгорела вместе со скотом и птицей. Батя мой лошадей пожалел, выпустил.

– Жалко скотинку. Давай их покормим, погладим.

– Сонюшка, лошади не собаки. Они к тебе не подойдут ни за какую еду. Они свободу любят. Тем более это уже второе поколение дикого табуна.

Я ещё мгновение наслаждалась видом диких лошадей, насильно подавляя желание сбегать погладить, а потом взялась красить скамейку и столик. Положила Лёшкин рюкзак на щебень из него выпала пачка сигарет.

Лёшка потянулся и взял себе сигарету. В пачке лежала зажигалка. Он кинул взгляд на церковь, словно боялся, что его оттуда увидят и прикурил.

Быстро в четыре руки справились. Я даже умудрилась не испачкаться. Кисти Лёша сложил в пакет, а пустую банку забрал с собой, не стал в лес выкидывать.

Но обратно мы не пошли. Лёша взял меня за руку и повёл в сторону церкви.

***

***

Каждое место имеет свою энергетику. Бешеные дети, резвящиеся в коридорах детской поликлиники, пропитывают стены своей безмятежностью, а иногда плачем. И когда все уходят, ты чувствуешь, что место это детское.

Когда я переступила порог разрушенной старой церкви я ощутила благоговейное настроение. В передней стены были исписаны, там где уже не было деревянного пола остались следы от костра.

Несмотря на все разбитые окна в церкви было холодно и пахло сыростью.

Но в целом, всё было убрано.

И я даже догадывалась, кто убирал здесь.

Лёша неожиданно перекрестился и посмотрел вверх.

Там на облупленных стенах остались элементы древней росписи. Старинный фрески, исчерченные трещинами, освещались солнечными лучами, что попадали в окошки с выбитыми стёклами, и поражали насыщенностью красок.

– Ты крещён? – спросила тихо, словно идёт служба.

– Нет. А ты?

– И я нет. Но ты ходишь сюда, – я внимательно рассматривала остатки образов и золочёных крестов.

– Хожу, – согласился Лёша. – Убрал здесь. Однажды восстановлю её.

– Это твоя мечта? – я крутилась на месте, ощущая что-то невероятное внутри.

– Да.