Даже встала на носочки, но до нужной полочки не дотягивалась. Уже хотела брать табурет, но внезапно ощутила, что к моей спине прикоснулся торс Агеластоса. Тело пробило дрожью и воздух показался в разы жарче. Он будоражащим покалыванием пробирался под кожу и вонзался в сердце, вновь заставляя его стучать быстрее.

Я дернулась и сразу отошла в сторону, проклиная себя за то, что не могла заставить себя перестать реагировать на Кириана.

— Настолько не нравится, когда я прикасаюсь к тебе? — Кириан поставил на столешницу коробочку с чаем.

— Я не понимаю, зачем ты спрашиваешь об этом, — сказала тихо. Против воли подумала о том, что прикосновения Агеластоса уже должны заботить других девчонок. Интересно, прямо сейчас у него есть кто-то?

Эти мысли подобно аду распространили по телу боль и горечь. Я качнула головой, пытаясь прогнать их прочь из головы, но они будто бы впитались в сознание. Разъедали его.

— Что у тебя произошло? Почему ты уехала?

— Папе стало плохо, — я отвела взгляд в сторону. — Мама позвонила, когда ты только ушел и я быстро поехала домой. Там мы с Ксеноном и Демидом собрались и сразу направились в Касторию.

— Как твой папа сейчас себя чувствует? Что с ним вообще было? — мне показалось, что голос Кириана изменился.

— В основном сердце, но его здоровье вообще было в плохом состоянии. Сейчас он еще проходит лечение в Кастории, но ему уже лучше.

Чайник закипел и я опять пошла к столешнице, чтобы заварить чай.

— Мы тогда почти сразу улетели в Македонию. Там папе могли предоставить нормальное лечение, — я залила воду в чашки и одну из них пододвинула к Агеластосу. Правда, на него до сих пор не смотрела.

В груди расплылась еще более болезненная горечь.

Благодаря Кириану я ощутила, что такое любовь. Когда весь мир сужается до пределов только одного человека. Когда живешь им и дышишь им.

А он так просто забыл про меня.

Отвернувшись от Кириана, я пошла за медом. При этом, положила ладонь на свой живот. Он был уже не маленьким, но благодаря толстовке пока что незаметным.

Агеластос в очередной раз меня разбил, но несмотря на это, после Кириана у меня осталось что-то хорошее. Вернее, не «что-то», а «кто-то». Наш ребенок. Мой малыш.

— Знаешь, я тогда переживала, что не могла позвонить тебе, — я достала из холодильника мед и вернулась к столешнице. Говорила негромко. Не хотела раскрываться перед Кирианом, но делала это. Ставила последние точки, чтобы потом ни о чем не сожалеть. — Я тогда жуть, как переживала за папу. Больница, сборы, перелет. Почти никакого сна. Новая страна и новая непонятная больница. Еще и этот чертов телефон. Будучи в Кастории я поняла, что забыла зарядку в Афинах, но купить новую смогла только в Македонии. Сразу звонить тебе, а ты не отвечаешь.