— Перед тем, как попрощаться… скажи, все было по-настоящему? Или приворот?

В первый раз за весь разговор в ее улыбке появилось что-то человеческое. Очень-очень грустное и безнадежное.

— Ты приехал… и все равно не доверяешь. Так о чем говорить? И много ли будут стоить мои слова?

Рамон не ответил.

— Я тебя не привораживала. Все, что было… — маска исчезла, остались лишь наполненные слезами глаза и срывающийся голос. — Все, что было — твои настоящие чувства. Если они были вообще.

— Не «были». Есть.

Лия пожала плечами.

— Может быть. Теперь все равно. — она помолчала. — Тогда и я спрошу: та тень, что над тобой… если ты знаешь о ней — что это?

Тень? О чем она? Ах, да… Еще полчаса назад он не сказал бы об этом ни за что на свете.

— Родовое проклятие. Ни один мужчина в нашем роду не доживет до двадцати двух.

И не удержался от усмешки, увидев, как расширились ее глаза. Коротко поклонился:

— Прощай.

— Я провожу. — Сказал Амикам.

У самых ворот Рамон остановился.

— Увези ее из города. Любой ценой.

— Она не хочет. Говорит, что не собирается прятаться, точно преступница.

— Увези силой.

— Моя дочь — не рабыня. Ее право решать, как поступить.

— Тогда готовься ее оплакать. Прощай.

Как Лия и предполагала когда-то, шепотки за спиной улеглись довольно быстро. Разве что чужеземцы, что вели дела с отцом, теперь предпочитали в дом к ним не заходиться, приглашая Амикама к себе. Да на балах приглашали на танец лишь соотечественники. Впрочем, по большому счету ей было не до балов, а то, что гостей стало меньше — так оно даже и к лучшему. Тем сильнее она удивилась, увидев однажды на пороге Бертраду.

С того момента, как девушка таки получила к себе в постель Дагобера они почти не виделись.

И то, как Бертрада выглядит Лие совсем не понравилось. Беременность должна красить женщину. А когда живот, который уже не способны скрыть просторные одежды сочетается с тусклыми волосами, одутловатым лицом и — Лия была готова поспорить — толстыми отекшими щиколотками, плохо дело.

Она провела незваную гостью в дом, приказала принести фруктов и травяной настой, что пили те, кто по каким-то причинам отказывался от вина. Пока ждали слугу, Бертрада молчала, только теребила край рукава. Она продолжала молчать и когда на столе появилась еда, только вместо рукава стала разглаживать ткань на коленях, так что Лие стало даже жаль ни в чем не повинное одеяние.

— Когда ждать малыша? — спросила она, чтобы начать разговор. Молчание определенно затягивалось, и это начинало надоедать.

Бертрада вздрогнула.

— О чем ты? Никто же не знает…

— По-моему, знает уже каждый, имеющий глаза. Что в этом странного?

Бертрада разрыдалась, а вконец обескураженная Лия все же вспомнила, что у чужеземцев ребенок отнюдь не всегда считается благословением божьим.