Тем не менее, Филипп сумел каким-то образом на нем поместиться, хотя для этого ему и пришлось согнуться в три погибели. Но не от этого он сейчас чувствовал себя неловко - он с большим трудом заставил себя поднять голову, чтобы встретиться взглядом с детьми.

С трудом подбирая слова, Филипп объявил детям печальную новость."

"Притихшие и нахмуренные, близнецы почти не задавали вопросов. Но не молчаливость детей показалась Филиппу самым странным в их реакции, хотя обычно Оливер и Аманда весь день носились по дому словно угорелые, ни на минуту при этом не закрывая ртов. Больше всего поразило его то, что новость, похоже, не была для близнецов неожиданной.

– Простите меня, - пробормотал Филипп, закончив свою немногословную сбивчивую речь.

– Твоей вины здесь нет, - серьезно произнес Оливер. От пристального, недетского взгляда темных глаз Филиппу стало не по себе. - Ты же не толкал ее, она сама упала в пруд!

Филипп молча кивнул, не зная, как еще ответить. Оливер, наверное, прав: в смерти жены отец не виноват. Но в этот момент Филипп остро чувствовал другую свою вину - перед детьми. Он всегда был недостаточно хорош в роли отца - просто плохо знал, что именно предполагает эта роль. И вот теперь ему предстояло заменить детям еще и мать…

– Теперь мама счастлива? - спросила Аманда.

– Надеюсь, что да, - кивнул Филипп. - Вы должны помнить о том, что теперь она следит за вами с небес, и вести себя хорошо, чтобы она всегда была счастлива.

На минуту, как показалось Филиппу, близнецы задумались над его словами. Стало быть, не все еще потеряно - его авторитет для них что-то значит…

– Я надеюсь, что мама счастлива, - проговорил, наконец, Оливер. - Может быть, теперь она не будет больше плакать… - По голосу мальчика, однако, чувствовалось, что на самом деле ему верится в это с трудом.

Сердце Филиппа екнуло - до сих пор ему и в голову не приходило, что дети, оказывается, слышали порой рыдания, доносившиеся из материнской спальни. Детская была как раз над спальней, но приступы истерики, как правило, случались у Марины поздно ночью, когда дети, как считал Филипп, уже давно спали.

Аманда тряхнула головой в светлых кудряшках.

– Я рада, что она умерла, - проговорила она, - если теперь она, наконец, счастлива.

Филипп промолчал. Хорошо ли это - радоваться чьей бы то ни было смерти? Но для Марины, должно быть, не было другого пути перестать быть несчастной.

Оливер и Аманда молчали, глядя в пол. Дети сидели на кровати Оливера, и Филипп обратил внимание, что ноги обоих не достают до пола.

“Как они еще малы… - подумал он. - Или, может быть, просто эти кровати для них велики? Как я раньше этого не замечал? А вдруг кто-то из них ночью свалится с кровати? Надо бы, пожалуй, купить другие, поменьше… Впрочем, вряд ли дети в таком возрасте могут свалиться с кровати.