День обещал быть солнечным; незадолго до этого Элоиза смотрела в окно - кое-где на небе виднелись тучи, но было похоже, что они должны развеяться.

– Черт побери!

Этот возглас вырвался у Элоизы в тот самый момент, когда нога ее задела за веревку, пересекавшую коридор. Споткнувшись на полном ходу, Элоиза с размаху полетела на пол, не успев даже вытянуть перед собой руки, чтобы защитить от удара лицо.

Элоиза упала все-таки не совсем лицом вниз - в последний момент она успела немного повернуть голову. Элоизу тут же пронзила жгучая боль, ей казалось, что лицо ее охвачено огнем.

С минуту Элоиза лежала не шевелясь, надеясь, что боль утихнет, как бывает обычно с ушибленным пальцем ноги - острая боль длится лишь первые несколько мгновений, а затем сменяется вполне терпимой.

Но боль не стихала. Ушиблено было не только лицо - еще и колено, и бедро. Элоиза чувствовала себя так, словно ее жестоко избили.

Медленно, с большим усилием она заставила себя подняться на четвереньки. Держась одной рукой за разбитую щеку, другой Элоиза нащупала стену.

– Элоиза!

Голос принадлежал Филиппу. Но Элоиза была не в силах не то что разогнуться - даже посмотреть вверх.

– Господи, Элоиза! - Филипп мчался к ней по лестнице, перемахивая через три ступеньки. - Что случилось?

– Я упала. - Элоизе не хотелось, чтобы голос ее звучал жалобно, но на иную интонацию она сейчас была не способна.

С нежностью, неожиданной для такого крупного мужчины, Филипп отнял ее руку от щеки.

– Вам нужно приложить кусок сырого мяса, - авторитетно заявил он.

Элоиза посмотрела на него сквозь застилавшую глаза влажную пелену. Не то чтобы она плакала, жалея себя, - слезы выступили на глазах от удара.

– У меня синяк? - спросила она.

– Пока еще нет - он, как правило, образуется позже. Но появиться он может, и пребольшой.

Элоиза попыталась улыбнуться, но у нее получилась лишь жалкая ухмылка.

– Очень больно? - сочувственно спросил Филипп.

Элоиза кивнула. От нежной заботы Филиппа ей еще сильнее захотелось расплакаться. Она вспомнила, как однажды в детстве умудрилась свалиться и подвернуть щиколотку. Тогда она не проронила ни слезинки, пока доковыляла домой. Но стоило ее матери пожалеть ее, как у Элоизы тут же слезы хлынули в три ручья.

Филипп осторожно дотронулся до поврежденной щеки. Это прикосновение заставило Элоизу поморщиться, и лицо Филиппа стало суровым.

– Ничего страшного, - уверила она его.

“И в самом деле, - усмехнулась Элоиза про себя, - ничего страшного! Дня через три заживет”.

– Как это случилось? - спросил Филипп.

Картина произошедшего была весьма проста: Элоиза налетела на веревку, натянутую на ее пути. Чьих это рук дело, ей было абсолютно ясно.

Элоизе, однако, не хотелось рассказывать об этом Филиппу.