– Напиши про новости и погоду. Скажи, что я думаю о ней и скучаю без нее. – Он ослепительно улыбнулся и дружески похлопал меня по руке. – Только пиши красиво. В этом же нет ничего плохого, да?

– Ничего плохого, – пробормотал я.

Коннор просиял, еще раз похлопал меня по плечу и вернулся к карточному столу.

– Так, ребята, что я пропустил? Ты жульничаешь, Мендес?"

"Я открыл ящик для хранения личных вещей, достал ручку с тетрадью и улегся на койку. Поскольку электронная почта и мобильные телефоны были под запретом, приходилось обращаться к бумаге и чернилам. Все равно я всегда выполнял все задания именно так, ручкой на бумаге. Поток мыслей и слов становится чернилами и ложится на страницу – тут я чувствовал себя в своей стихии. Это все равно что дышать.

«Но это неправильно…»

Мне следовало бы сказать Коннору, чтобы он сам писал Отем письма. В последний раз, когда я говорил с ней по телефону, притворяясь Коннором, несколько месяцев назад, когда она была в Небраске, я чувствовал себя последним подонком из-за того, что обманул ее. Это неправильно и рискованно, но мне так ее недоставало. Отвращение к самому себе померкло перед грызущим меня голодом. Я умирал от желания увидеть Отем. Как бы я ни пытался сопротивляться, тренировочный лагерь опустошал меня. Его задача – выворачивать людей наизнанку, превращать их в боевых дронов, которые выполнят любую поставленную задачу, а при необходимости убьют.

Общение с Отем помогало мне хотя бы отчасти остаться самим собой. Сейчас мне нужно было уступить своим желаниям, заполнить пустоту внутри безответными чувствами к ней, чтобы позже возненавидеть себя за эту слабость.

«Я влюблен в нее».

Эта истина большими буквами была записана на чистой странице моего сердца.

Я коснулся ручкой бумаги и начал писать.

Глава

Двадцать пятая

Отем

Форт Джексон

Южная Каролина

19 февраля

Отем,

мы здесь уже семь недель, и физическая боль от тренировок отпечаталась в нашей мышечной памяти. Оскорбления сержанта – вот музыка, под которую мы маршируем. Мягкость, тепло, красота – это миражи, оставшиеся далеко вдали, там, где сейчас ты. Здесь о тебе ничто не напоминает, есть только образ, который я храню в памяти и в сердце, и эта разлука страшнее физической боли. Мои руки болят от ссадин, оставшихся после подъема по канату, но еще сильнее они болят потому, что я не могу тебя обнять. Я не могу услышать твой голос, и это обиднее любых оскорблений. Тренировочный лагерь ободрал меня до костей, так что мои чувства к тебе обнажились, и расстояние между нами больше, чем последняя миля, которую мы пробежали сегодня во время тренировки.

И это так больно.

– Отем! – раздался громкий голос Руби.

Я моргнула и подняла глаза от письма.

– Извини, что ты сказала?

– Я сказала, давай сходим в бар «У Янси».