— Так сегодня или завтра?

— Сегодня, — голосом приговоренного к каторжным работам сказала Олимпиада Владимировна. — Сегодня, Мариночка. Я сейчас все доделаю.

— Да уж, пожалуйста, — Марина поджала губы. — И вообще я бы на твоем месте… посерьезней относилась к своим обязанностям. Ты попала на очень хорошее место, не всем так везет, как тебе, а ты позволяешь себе… отвлекаться!

Она «отвлеклась» один-единственный раз, когда на нее сначала упал труп, а потом этот труп взорвался у нее в прихожей!

Прошло два дня, а она до сих пор не спит.

Одну ночь она провела рядом с Люсиндой, на ее продавленной и очень неудобной тахтюшке.

Подушки все время разъезжались, и нужно было или лежать неподвижно, чтобы не сдвигать их с утлой фанерки, или постоянно подтыкать и втягивать их на место. Люсинда бодро сопела рядом — никакие взрывы, покойники и диванные подушки не могли лишить ее «сна и покоя», а Олимпиада Владимировна маялась бессонницей. Спала она за две ночи, кажется, только одну минуту, да и в эту минуту ей приснилось замедленное кино — как босая нога поддает брезентовые носилки и тело медленно, словно нехотя, переворачивается в воздухе и падает, падает, падает ничком, и потом с грохотом валится дверь — дубовая, сто лет простоит!. .

Следующей ночью она вернулась к себе, когда фээсбэшники убрались прочь и сняли печать с двери, которую наспех вставили в петли, прибив их четырьмя гвоздями. Теперь она открывалась не до конца, приходилось лезть в квартиру, втягивая живот, и с одной стороны на ней были мелкие бурые пятна и выбоины, которые Олимпиада видеть не могла — слишком хорошо знала, откуда они взялись.

В выходные она покрасит свою дверь.

Купит краску и покрасит, нельзя же так оставлять, ей-богу!

К матери она не пошла.

— Ты че? Больная совсем?! — набросилась на нее Люсинда Окорокова, когда узнала, что Олимпиада собирается жить в своей собственной квартире. — Тебе че, пойти некуда?! Во дает! Да как ты тама станешь спать, когда тама дядю Гошу убили?!

— Дядю Гошу убили на лестнице, — мрачно сказала Олимпиада. — Или он сам умер. А жить я там стану, как жила. Не дождетесь!

— Да ладно! — воскликнула Люсинда Окорокова и посмотрела на нее с недоверием. — Шутка юмора, да? Ты же к матери пойдешь, да?

Олимпиада ответила, что к маме не пойдет, и точка.

***— Липа! — сердито окликнула ее Марина Петровна. — Я прошу тебя, проснись, пожалуйста! Или иди домой и бери больничный, если не можешь нормально работать!..

Кажется, она не поверила ни одному Олимпиадиному слову.

Впрочем, та ее за это не осуждала. Трудно поверить.

— Значит, сегодня ты сдаешь дайджест для «Коммерсанта». И я хочу посмотреть, что сделано для оповещения прессы о том, что Екатеринбургский завод запускает новую линию.