— Вообще-то Елена Николаевна права, — поддержал тещу Сева Кроткий, оставив без внимания довод генерала. — Это наша российская привычка торчать друг у друга на голове.

Поговорка «В тесноте, да не в обиде» не от хорошей жизни. Мрак и бескультурье. В Европе это давно поняли. Там взрослые дети живут самостоятельно, а у нас родители детей до пенсии считают грудными и стараются при себе до гроба держать.

Марфа Ильинична всех молча выслушала.

— Молодежь высказалась? Теперь я скажу. Когда Ваня с семьей из Германии сюда въехал, я не слишком радовалась. Потом сказала себе: «Не будь, Марфа, эгоисткой Куда тебе одной с Фаустом такая квартира».

И терпела. У меня в доме порядки свои. У невестки свои. Я у них в Германии с трудом десять дней выдержала. Все меня в чужом доме раздражало. А Лену — в моем. Нас с невесткой горе подружило. Но все равно, я бы, Ваня, себе отдельное жилье завела. В гости ходите хоть каждый день. И пироги напеку, и обед подам не хуже ресторанного. А жить вольготней врозь. Наладишь доход, купи мне маленькую квартирку по соседству. Помру, правнукам достанется.

После слов вдовы наступила долгая пауза.

"

"Потом все заговорили разом. Шум за столом стоял такой, что звонка в дверь никто не услышал. Наде надоело звонить, и она достала из сумки ключи. В прихожей, снимая шубу, она была озадачена несвойственным для аксеновского дома галдежом. Надя постояла возле вешалки, машинально оглядела себя в зеркале, поправила прическу, осторожно вошла в столовую и остановилась на пороге. За столом все кричали и что-то доказывали друг другу. О чем шла речь, понять было невозможно. Со стороны могло показаться, что в квартире разразился крупный скандал, который вполне может завершиться мордобоем.

— Надя! — вздрогнула Елена Николаевна, заметив дочку. — Наденька! — Повторила она уже громко, вскочила и бросилась к дочери:

— Милая моя, родная, как я за тебя рада! — твердила мать, прижав Надю к себе.

Крики за столом смолкли. Все смотрели на Надю, словно видели ее впервые. Аксенов встал, поднял дочь и, словно ребенка, закружил по комнате. Николай Грыжин крикнул:

«Ура Надьке!» За столом его поддержали. Сева ловко выкатил со стула свою тушку, вырвал Надю из рук тестя и понес к столу.

— Ты что, Севка? Тебе после операции тяжести поднимать нельзя, — забеспокоилась Вера.

— Тоже мне тяжесть, — усмехнулся Кроткин.

— Карлсон, Вера права. Тебе рано изображать Голиафа, — согласилась с сестрой Люба.

Сева поставил Надю на пол и, обиженно посапывая, вернулся на свое место. Надю обступили и начали поздравлять. Каждый хотел до нее дотронуться и сказать что-нибудь хорошее.

— Что тут происходит? — растерянно спросила виновница торжества, наконец оказавшись за столом.