— Хочу Надьке купить такую же, как Кадков преподнес Вале, — сообщил Ерожин Глебу, указывая на мех. — Смотри качество, эксперт.

— Вам шубку? — К Ерожину и его помощнику гарцующей походкой шла молодая продавщица. Девушка постукивала каблучками высоких замшевых сапог и обворожительно улыбалась.

— Да, я хотел бы прикупить у вас для жены шубку, — подтвердил подполковник.

— Какого роста ваша супруга? — продолжая обворожительно улыбаться, спросила девица. Ерожин прочитал на табличке, приколотой к воротнику кофточки продавщицы, ее имя и обратился к Глебу:

— Как ты думаешь, Надя и Оля одного роста?

— Надя немного повыше, ноги у нее подлиннее и попка поуже, — отчеканил Глеб.

Оля сделала вид, что ничего не услышала.

Она продолжала стоять и скалить свои зубки.

Три шубы Михеев забраковал сразу. Девушка удалилась и принесла еще три.

— Эта выделана нормально и лиса забита в начале зимы, когда мех покрепче. Ее можете приобретать, — наконец выбрал Михеев.

Ерожин попросил упаковать приобретение и направился к кассе. Глеб так и не узнал, сколько стоил подарок шефа его супруге. Петр Григорьевич о сумме, которую он выложил, чтобы замолить свой грех перед Надей, предпочитал не распространяться.

37

— Какого черта ты, роднуша, дрыхнешь?!

В десять репетиция, а мы еще не завтракали, — крикнул Тулевич. Он, обвязанный махровым полотенцем, только покинул душ и шествовал в кабинет.

— Дай выспаться. На репетициях достаешь, дома от тебя покоя нет, — недовольно ответила Проскурина и перевернулась на другой бок. Она уже три дня жила в квартире режиссера и пыталась отстаивать свои права.

— Ты забыла, моя родная? Мы после репетиции женимся. А в шесть тебе надо гримироваться к спектаклю, — напомнил Тулевич и уселся за свой письменный стол.

— Господи, замолчишь ты наконец! — простонала Проскурина, но глаза открыла.

— Где нежность в голосе любящей женщины?! Где, роднуша, овсянка для режиссера?! — восклицал Тулевич, уткнувшись в свои записи. Нателла поднялась, нащупала шлепанцы и голая потащилась в ванную. По дороге приостановилась, зашла в кабинет и, обняв Тулевича сзади, чмокнула его в седоватую гриву.

— Хоть поцелуйчика дождался. Придется мне, моя родненькая, ставить твой утренний подъем. Без режиссуры ты разваливаешься на части, — проворчал Марк Захарович, но голос его выдавал полное удовольствие:

— Кого, кроме Барсова, зовем на свадьбу?

— Жалкий завтрак между репетицией и спектаклем ты называешь свадьбой? — спросила Проскурина из ванной. Она стояла под душем, но дверь не закрывала. Тулевич столько раз видел ее голой на сцене, что теперь смешно было бы разыгрывать застенчивость.

— А чем ты, собственно, роднуша, недовольна? Мы, как бродячие пилигримы, все делаем в дороге. И женимся тоже.