– Смеется он между поцелуями, потом отрывается на минуту, опять оглядывает ее, медленно и тягуче, – Пиздец, я педофил, а? Заводит нереально.

Разорванная нетерпеливыми руками кофточка летит в сторону вместе с домашними штанами, Лида бессильно стонет в ставших требовательными и тяжелыми руках, выгибаясь от боли первого проникновения, от жадности грубых толчков, от тяжести горячего тела.

От собственной нежеланной реакции на его действия.

Ничего не вышло. Нет ей спасения.

И тем же вечером, наблюдая за выражением лица Влада, вышедшего из ванной с положительным тестом на беременность, который она по глупости не сожгла, не закопала в саду, а просто выбросила в мусорное ведро, Лида окончательно и бесповоротно понимает: она никогда от него не избавится.

Она в пожизненной клетке. Паутине.

И никто в этом не виноват, кроме нее.

Потому что доброта наказуема, теперь она это точно знает.

5

Когда Влад был совсем маленьким пиздюком и звался Владиком, нравилась ему одна сказка.

Не сказать, чтоб он был сильно избалован телеком, в детдоме этой хрени долго не водилось. Потом, правда, принесли спонсоры.

Телевизор честно простоял все выходные, и даже включенным. И даже детские мультики показывали. И сказку. По кругу гоняли для малышей одну и ту же видеокассету.

Ночью Владик пробрался в зал, заинтересовавшись шумом включенного телека. Он надеялся опять посмотреть ту сказку, что крутили днем, но там шло совсем другое кино.

Владик, переступая босыми ногами на холодном полу, какое-то время оторопело наблюдал, как движутся на экране голые тела, и как в такт происходящему прыгает на одном из старших пацанов девчонка, а затем ушел.

Это кино ему не показалось интересным.

А на следующей неделе телек забрали из зала в кабинет директора, и больше никаких сказок Владик не видел.

Но ему еще долгие, долгие годы снилась девочка с голубыми волосами, темными, красивыми глазами и аккуратным кукольным носиком.

Вся такая хорошенькая, чистенькая, правильная.

Во сне она улыбалась ему. Нежно. Очень нежно и доверчиво. Играла с ним, разговаривала.

И каждый раз он не хотел просыпаться, вываливаться в реальность, где приходилось не просто бороться за выживание, а буквально грызть зубами тех, кто хотел обидеть.

Маленького, невзрачного, хмурого волчонка обидеть хотели многие.

И это удавалось.

Пока не перестал звать по ночам маму, которая когда-то просто оставила его, трехлетку, на лавочке возле чужого подъезда, и не научился давать сдачи, используя свой малый рост для прыжка и вцепляясь острыми зубами во все, до чего мог дотянуться.

Волчонком, а позже, уважительно, Волком его называли до тех пор, пока не сделал себе первую татуировку – огромного дракона на все плечо и руку.

Тогда его впервые назвали Расписным.