Горячим. Обжигающим. Ужас пережитого все еще сотрясал мое тело, так что я вцепилась в Шерха, словно он был единственной моей опорой в этом мире. Я царапала губы о его щетину, я сходила с ума от нежности его языка…

Мужчина дышал рывками и так же — рывками — дергал мою одежду, пытаясь коснуться кожи. Прижал меня к стене, торопливо касаясь языком, пальцами, всем телом… В этот раз никакого томительного узнавания, лишь жадное присвоение. Его — меня, мое — его… Мы вгрызались друг в друга со страстью и одержимостью зверей, заглушая стоны жадным соединением ртов.

Шерх подхватил меня, усаживая на поверхность, накрытую тканью.

Мы оба приняли это за стол и вздрогнули, когда раздалось протяжное «дзынь!».

Клавесин! О Духи! Хенсли усадил меня прямо на клавиши, накрытые тряпкой!

— Шерх!

Дзынь!

— М-м-м?

Останавливаться он не собирался, вклинился между моих ног, стягивая верх платья. Торопливо, жадно… Горячие мужские ладони уже исследуют мои бедра и дергают батист панталон…

Дзынь!

— Шерх! Я сижу на инструменте!

— Отлично, — выдохнул он мне в шею, прикусил кожу. — Сиди.

Сиди? О, Духи!

От его прикосновений и поцелуев у меня кружилась голова, и хотелось только одного… Ему тоже.

Соединение — жесткое и такое желанное — потрясло обо их. Я застонала, откидывая голову и прогибаясь в спине. «Дзынь-дзынь», — пропел клавесин. Шерх глухо и сдавленно зашипел, словно все еще пытался сдержаться. Но я уже царапала ему шею, я тянула за темные, неровно отрезанные пряди, я требовала большего! И с проклятием он начал двигаться, сильно и сладко, избавляя меня от страха и оставляя лишь наслаждение.

Несчастный инструмент свихнулся, клавиши подо мной нажимались от каждого движения, и клавесин исполнял какую-то какофонию звуков! «Дзынь-бин-бон! Бон-дзынь-дзынь!» Симфония страсти для двоих, что могла бы свести с ума музыкантов! Но мы уже не могли остановиться, мы могли лишь продолжать.

И когда я смотрела в лицо этого мужчины — искаженное, с темными горящими глазами, страшное и бесконечно красивое, я кричала про себя три слова, что не могла сказать вслух.

Глава 28

— Это очень хорошая кружка, — решил Заяц."

"Эйлин… Маленькая девочка, что сидела со мной в норе, просила отпустить фрегат и хрустела печеньем, — эйлин.

Я не знаю, как относиться к этому.

Я должен ненавидеть, ведь эйлины — это зло, что проросло внутри меня, что выжигает меня. Но Линк? Крошка, засовывающая листики мяты мне в рот? Пытающаяся помочь и не знающая, как объяснить мне эту помощь?

Когда я думаю об этом, раскалывается голова, и стужи становится больше. Вот только теперь я знаю рецепт избавления. Надо всего лишь спуститься вниз, сорвать несколько травинок у ограды и прожевать. Так просто. Горькие листочки, пряные стебельки, и нет стужи, что почти убила меня.