А ещё через два года родились Настасья и Лизавета, и опять же единоутробные! Все сыновья, как и Лизавета, унаследовали кровь отца из клана Земледельцев и только Настасья кровь матушки. И вот как раз Лизавета, рожденная матушкой второй, спустя, долгих 30 минут после Настасьи, была очень слабенькой и маленькой. Хоть и лилась в Лизе кровь клана Земледельцев, а, значит, должна она была быть крупнее и сильнее своей сестры, но Лизонька была и меньше и слабее. В то, что девочка выживет, верили только, кажется, матушка и он, Дарий.

К своим пяти годам Дарий не сказал ни слова. И опять только матушка верила, что её Дар ещё заговорит, удивив всех. И ведь, казалось бы, уже все в деревне знали, что Анне, как Лекарю, видней, что с её сыном всё в порядке. Но люди во всех мирах остаются людьми: не верили! Не верили просто потому, что в его возрасте дети уже вовсю говорят и даже уже все буквы выговаривают. А этот молчал. Всё слышал, всё понимал и в ответ на все вопросы просто смотрел своими умными глазами и молчал. Люди его побаивались: вроде и не дурачок, а молчит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот однажды Анна, намаявшись за день с малолетними сыновьями Степаном и Демьяном и с грудными Настасьей и Лизаветой, уснула. Уснула так, что не слышала ничего! А проснулась, уловив своим чутким материнским ухом сквозь сон непривычные звуки в доме. Она подскочила в кровати и прислушалась: кто-то пел. Очень тихо, но совершенно точно пел! Анна пошла на голос и застала Дария, качающего Лизоньку на руках и поющего сестре колыбельную. Ту самую, что пела им она сама, сначала ему, Дарию, потом Степушке с Демьяшей, а уж потом и дочкам.

Дарий сидел в её кресле качалке и пел. Очень тихо, но Лизонька в его руках затихла и уже спала, посасывая согнутый указательный палец брата. В этот момент Анна и проснулась, и, войдя в комнату, застыла в дверях, боясь спугнуть своего старшего сына, боясь, что мальчик опять замкнется и не скажет больше ни слова. В этот момент сын поднял свой взгляд на мать и улыбнулся чуть смущенной улыбкой.

- Уснула? - только и спросила матушка, подходя к креслу и забирая самую младшую и самую беспокойную из своих детей из рук самого старшего и самого спокойного.

- Да, — последовал ответ, — она мокрая была, расплакалась. Я боялся, что она разбудит всех. Я перепеленал сестрицу и усыпил. Только, кажется, я не все слова в колыбельной запомнил, — и мальчик смущенно замолчал.

Как же Анне хотелось задать сыну вопрос, да не один, но вместо этого она, забрав Лизоньку и переложив её в колыбельку, присела перед сыном на корточки и расплакалась, прижав его детские ладошки к своим щекам.