Любовь Григорьевна привела его в комнату матери и позвала сиделку ужинать. Старая актриса полулежала на диване в красивом шелковом халате, держа в одной руке очки, в другой – толстый том Шекспира. Обстановка была такой, какую Антону доводилось видеть только в кино: старинная резная мебель, две раздвижные ширмы, разрисованные в восточном стиле, не то китайском, не то японском, и бесчисленные мягкие пуфики.

– О, я вас знаю, – без предисловий заявила Тамара Леонидовна. – Вы работаете у Сашеньки, да? Я вас вчера видела.

Ну вот, а дочь утверждает, что мать ничего не помнит и никого не узнает.

Как бы не так!

– Совершенно верно, – лучезарно улыбнулся Антон. – Я прошу прощения за то, что прервал вашу репетицию. Вы не уделите мне немного времени?

– Разумеется, деточка. Вы присядьте, – она плавным жестом указала на стоящий рядом с диваном низкий пуфик, и Антон подумал, что с его длинными ногами ему будет, пожалуй, не очень-то удобно. – Это насчет бедной девочки? Ужасная история, просто ужасная! Кому понадобилось ее убивать?

Вот тебе на! А Любовь Григорьевна уверяла, что мать ничего не знает об убийстве. Как же так?

– Значит, вы уже все знаете? – спросил он, оглядываясь в поисках более удобного сиденья.

Заметил стул, стоящий возле окна, пододвинул его поближе к дивану и уселся.

– Ну конечно, – Тамара Леонидовна понизила голос. – Люба мне ничего не говорит, но я сегодня разговаривала с Сашенькой, я сама ему позвонила, потому что удивилась, что уже полдня прошло, а он меня не поздравил с праздником. Сегодня же праздник, Восьмое марта, он должен был меня поздравить! А он все не звонит и не звонит… Вот я и позвонила, хотела ему выговор сделать. Оказалось, что он сидит у Андрюши.

Он мне все рассказал. Бедный мальчик!

– Кто? – на всякий случай уточнил Антон.

– Ну конечно же, Андрюша! Он так любил эту необразованную дурочку… Впрочем, нет, наш Андрюша не мог ее любить, она совершенно ему не подходила, она не из нашего круга… Впрочем, не знаю… У меня иногда мысли путаются. Теперь жизнь стала такая непонятная, не то что прежде. В былые годы я всегда могла точно сказать, кто кого любит и кто кого разлюбил, а теперь… Теперь люди живут как-то по-другому, и чувства стали другими, и мысли. Вот про вас я знаю, что вы влюблены в нашу Наночку.

Ведь так?

Антон опешил. Откуда она узнала? Никто в издательстве об этом не знает, никто не мог сказать Тамаре Леонидовне.

– Почему вы так решили? – осторожно поинтересовался он.

– Я старая, – тонко улыбнулась она, – я много в жизни повидала. И я видела, как вы на нее смотрите. Мне этого более чем достаточно. Я даже не спрашиваю у вас, права я или нет. Я знаю, что не ошибаюсь. И Любка его любила, я видела, – бросила она загадочную фразу. – Впрочем, это неважно.

«Моего отца, – подумал Антон.