– Какой именно? Шеф ничего не объяснял?

– Без подробностей. Сказал только, что они познакомились, когда им с Андрюшкой было лет по одиннадцать или двенадцать, что-то в этом роде, он уже и сам точно не помнит. А в чем дело?

– Потом, – быстро прошептал он. – Ты меня ждешь?

– Я же обещала, – в голосе Наны Антон услышал улыбку. – А ты скоро?

– Боюсь, что нет. Мне предстоит серьезный бой с тетушкой.

– Удачи тебе, сыщик, – засмеялась она.

Спрятав телефон, Антон встал и прошелся по комнате. Ему всегда лучше думалось в движении. Братьям Филановским по тридцать шесть, скоро исполнится тридцать семь.

Колосову – намного больше, лет пятьдесят. Конечно, он очень моложав и на этот возраст не выглядит, но Антон помнил его анкету и свое удивление этим несоответствием паспортных данных и внешнего вида. Стало быть, он старше братьев лет на пятнадцать, и когда им было по одиннадцать-двенадцать, Колосову стукнуло как минимум двадцать пять. Что у них могло быть общего? На какой почве они познакомились? Причем знакомство было явно запоминающимся, потому что спустя столько лет Александр Филановский счел его достаточным основанием для того, чтобы принять Колосова на работу. Может ли такое быть, чтобы тетка и бабка мальчиков об этом не знали? Маловероятно. Недаром Любовь Григорьевна сказала, что фамилия показалась ей знакомой. Значит, она знала о Колосове. Ну и почему она замолчала и испугалась? Надо дожимать, и дожимать прямо сейчас.

Голоса в комнате Тамары Леонидовны сделались громче, в них появились нотки раздражения и отчетливо стали слышны слова.

– Я не понимаю, почему в репетиционном зале посторонние! Мне мешают репетировать!

– Мама, ты не в репетиционном зале, ты у себя дома.

Перестань валять дурака.

– Нет, я не дома! Я именно в театре! И здесь я всех знаю, а дома я не знаю никого, даже эту, ну… эту.

– Кого – эту?

– Ну, у кого я сейчас живу. Я ее не знаю.

– Мама, ты живешь со мной, я твоя дочь Люба. И ты сейчас находишься дома.

– Какая Люба? Я тебя не знаю. Поди прочь, не мешай нам репетировать.

Оглушительно хлопнула дверь, послышались быстрые шаги – Любовь Григорьевна возвращалась.

– Это невозможно!

Она тяжело опустилась на свое место за столом и обхватила голову руками.

– Она меня изводит, специально изводит. Так не бывает, чтобы она узнавала всех, кроме меня. Она просто притворяется, чтобы мне насолить. Вот ведь характер! Господи, меня прямо трясет…

Филановская открыла ящик стола, достала мензурку и флакон с сердечными каплями, долила немного воды из стоящего на подоконнике хрустального кувшина и залпом выпила. На худощавом запястье сверкнул под ярким светом люстры изящный золотой браслет с бриллиантами.