Но суть в другом: при обыске у него, в комнате у сожительницы, нашли-таки вторую занавеску, разорванную. И что ты думаешь? Эксперт на шее убитой отыскал отпечатки, только такие маленькие, и не пальцевые отпечатки, а какие-то в сеточку. Следователь и задумался, попросил сравнить эти следы с тканью занавески — перекрестья-то и сошлись.

— Он ее через занавеску задушил?

— Ну да, чтобы, значит, как в перчатках. Вот если б не припомнила тетка про вторую-то тюлю — глядишь, и сорвался бы мальчонка. Вот тебе и мелочи. А тут баба целая у тебя пропала…

Тут тихий голос, который вот уже который год не сулил им ничего хорошего, спросил:

— И что за баба?

Глава 17

Это был Сорокин, непривычно румяный, гладко выбритый, отглаженный. И глаз нормального, человеческого цвета, не красный. Главное: непозволительно, необыкновенно и настораживающе спокойный. Загадка его ледяной невозмутимости разрешилась быстро.

— Врачи сориентировали: не хочешь в ящик сыграть в обозримом будущем — плюй на все и не нервничай.

Сорокин огляделся, все сразу срисовал: стол, заваленный бумагами, помятый акимовский вид, явно не по процедуре изъятые вещдоки. Молчание его было красноречивее любых воплей и, прямо сказать, угнетало.

— …я так рассудил: постараюсь на дураков не орать, — вздохнул Николай Николаевич.

Он перебрал несколько папок:"

"— Ну-ну… ага-ага. Ну вы… да, а вот если я, вашей милостью, на тот свет отправлюсь, то мне ж лучше: буду сверху на вас смотреть и поплевывать. И в связи с этим вопрос первый: что за детки у нас там, в клетке? Мало того, что разнополые, еще и шумные. Сперва вопли: иуда, предатель, то да се. А как зашел, понимаете ли, с комиссией — сидят голубки в обнимочку, воркуют, она слезки проливает, он вытирает. В общем, идиллия. Остапчук, докладывай.

— Ограбление столовой ремесленного училища, — кратко отрапортовал Иван Александрович.

— Анька, само собой? — таким же манером уточнил Сорокин.

— Не Анька, а Анечка, — поправил его женский голос, низкий, с характерным акцентом. Выяснилось, что мужская компания украсилась Царицей Тамарой.

Вот и она сама. В возрасте, а гибкая, легкая в движениях, быстрая, глазищами сверкает, как молодая, и седина в черной короне лишь пробивается, подчеркивая вороные пряди. Под ветхим зимним пальто — белоснежный фартучек поверх темного строгого платья. Лицо у нее царственное, горделивое, тонкое, и ни морщинки не видно.

— Долго же вы добирались… — начал было Остапчук, но осекся под повелительным взглядом. «Да, характерец у дамочки».

— Как управилась, так и пришла. Я к вам, товарищ капитан Николай Николаевич.

— Слушаю вас, товарищ свидетель, — холодно отозвался Сорокин.

— Если товарищи не возражают, наедине.

Товарищи не возражали и оба сгинули в момент.