На обратной дороге наломали с Палашкой по ноше березовых веток на веники, уже для себя! А обедать опять пришлось идти к Самоварихе, то есть в чужой дом. Хлебали рипню с постным гороховым пирогом. Рипня-то ладно, идет петровский пост. Дело тут ясное… Но ведь не свое! Вот в чем дело. Евграф вроде у бабы в работниках. Не лезет в рот, да и только… Ко всему этому каждый день и как раз в обед ходили на агитацию то Митька Куземкин, то сам Игнаха, а сегодня заявились они оба сразу. Бедная Самовариха отбивалась от них, словно от оводов:

— Отстаньте от меня, отстаньте! Не пойду я в ковхоз, хоть золотом меня обсыпай! Чево я забыла в ковхозе-то?

— Все люди давно и дружно влились в коллектив! — громко сказал Игнаха. — Одна ты идешь против народа! И не стыдно тебе?

— Это пошто мне стыдно? — обиделась баба. — Я чужой хлеб не ем и до обеда не сплю.

Палашка с Марьей положили деревянные ложки, да и сам Евграф вышел из-за стола.

Насчет спанья до обеда дело касалось Митьки с Игнахой, а вот «чужой хлеб» Евграф принял на свой счет…

Игнаха туда-сюда ходил по избе. Галифе на сухой заднице передвигались туда-сюда. Прежние галифе, а вот сапоги были у него новые…

Митя набрал воздуху и с новой силой начал доказывать Самоварихе необходимость колхозной жизни:

— Из-за земли да из-за налогов ты сама в колхоз прибежишь!

— Не прибегу, хоть каменьё с неба вались!

— Прибежишь! — убежденно твердил Куземкин. — И твою сивую лошадь отымем!

— Нету такого закона, чтобы лошадей отымать! Нету!

Сопронов одобряюще молчал, и Митька осмелел еще больше:

— Есть закон! Вон уж и паспорт на твою кобылу выписан!

Митя приврал насчет кобыльего паспорта, и тут Самовариха недоуменно затихла. Рот у нее поплыл, как у ребенка, собравшегося реветь. Но ворота на крыльце как раз нечередником хлопнули. Перепутанный Миша Лыткин, неизменный колхозный сторож, он же «ординарец» Сопронова и Мити Куземкина, ступил на порог. Лыткину записывали за такую работу трудодни. (Счетовод Володя Зырин говаривал: «Калинин у нас кто? Всесоюзный староста. Я, к примеру, бухгалтер с дебитом-кредитом. А ты, Миша, у нас всенародный кульер». В ответ «кульер» только смиренно моргал белыми, как у козы, ресницами.)

Запыхавшийся Лыткин не разбирался, что в избе происходит:

— Игнатей Павлович, полномоченные! Послали за тобой, сидят пока в читальне.

— Кто? — обозлился Сопронов.

— А с наганом один! Вроде Скачков… Второй-то предрик Миколай Миколаевич… Здешний бывал…

— Ладно, не учи! — огрызнулся Сопронов. — Знаем и без тебя, кто здешний, кто приезжий.

Митю с Игнахой как ветром сдуло, а Евграф не сообразил с ходу, кто такой этот «предрик». Слово для него было новым.

Еще до «кульера» Палашка с Марьей выбрались из Самоварихиной избы и ушли с Машуткой домой.