Я буду божата искать! — как большой, произнес Алешка.

Приятели разъединились около новожиловского гумна. Оно было открыто, и Евграф как раз в нем осматривал колосники на овине.

Алешка с горечью вспомнил про лесные следы. Сердце его снова сдавилось от страха. Мальчишке казалось, что Евграф что-нибудь да сделает, чтобы спасти брата Павла… Председатель по приставной лестнице спускался с овинной полицы:

— Ну, ну, ты не реви… Наколотили, что ли? Не реви.

— Божатко, они след увидели…

— Какой след? Медвежий, что ли?

— Нет, Пашкин… — И Алешка заплакал в голос.

— Беги домой, не плачь. И не говори никому про этот след!

Евграф завел в гумно очередной одрец, груженный овсяными снопами. В гуменных воротах, ежели круто, лошадь каждый раз, облегчая въезд, норовила скосить повозку, от этого колесо задевало о воротный косяк. Неопытный возчик нередко ломал при въезде не только чеку, но и саму ось… Поэтому Евграф сам и заводил в гумно одрец со снопами.

Парнишка вроде бы поуспокоился и пошел в свою баню. «Божатко не велел никому говорить. А теперь все равно вся деревня узнает…»

«Да, — подумал удрученный Евграф. — Само собой вся деревня к вечеру заговорит… И про лес, и про этот медвежий след. Живо до сельсовета дойдет, потом до милиции… а главное, до сельпа, до Игнахи Сопронова. Этот уж такого случая не упустит…»

Председатель Евграф Миронов еще до приезда уполномоченного встретил Марьина племянника Павла в гуменной теплинке. Дело случилось так. Овин сушил в тот раз Петруша Клюшин. Евграф пришел проверить, как сохнут ржаные снопы, слазал наверх и после того заглянул в теплинку. Из-за печи, вместо Петруши, вышел вдруг обросший босой мужик. Евграф перепугался, хотел уж кричать и вон бежать, а ноги как отнялись. Босой мужик приставил палец ко рту, что-то вроде улыбки запуталось в его бороде. Председатель пришел в себя:

— Пашка! Вроде ведь ты… — тихо молвил Евграф. — Жив? Ну, здорово, коль жив. Не блазнит ли мне?

— Нет, божатко, не блазнит…

Они обнялись и расцеловались перед пылающей овинной печью. — Так Петруша-то видел тебя? — Видел, видел, — отвечал Павел. — Я у него и пирог съел, и репу смолол. Теперь он домой ушел, за книгой. Я дедку Никите посулил: не я буду, а книгу в лес принесу… Хоть и босиком… Евграф всплеснул руками:

— До болота не меньше двенадцати верст! Как босиком-то ходишь? По росе да по вострым-то сучьям?

— Ничего, кожа на пятках выдубилась… Проткну, а дедко смоляного сварцу привяжет, глядишь, и зажило за ночь. Только по утрам стало холодновато…"

"— Погоди, схожу домой, сапожонки какие-нибудь принесу. Помнишь, как ты меня-то переобул? На гавдарее… Сиди тут, я скоро… А ежели еще кто в овин забредет? Окромя Клюшина? Ты бы спрятался на всякий пожарный за печь.