Своеобразная, конечно, игра с нотками мазохизма.

Соблазнительно обойти пилон, повиливая бедрами, кошечкой потереться о прохладный шест, томно поглядывая на бесстрастного гостя, который цедит виски и молчит. Лишь его глаза выдают, что он заинтересован зрелищем, и от его пристального и немигающего взора мне неуютно, словно на меня пришел посмотреть строгий и придирчивый судья, которого я обязана впечатлить.

Я ведь не зря выигрывала соревнования в соло. И дело было не только в идеальных и выверенных движениях, но и в том, что я вливалась в музыку, становилась ее частью и ее материальным воплощением. Как бы вычурно ни звучало, но из старшеклассницы я обращалась в стихию, которая завораживала зрителей и судей.

Вот и сейчас я растворяюсь в звуках, подчинившись их неторопливому и тягучему течению. Цепкие глаза следят за каждым движением, скользят взглядом по моим изгибам, а губы касаются стеклянного края, чтобы сделать небольшой глоток. Стыд и смущение вытесняет музыка, заполняя сердце и вены легким возбуждением.

Сценический образ всегда далек от реальной личности, и сейчас я обратилась в бессовестную развратницу, что заводит руку за спину и тянет веревочку откровенного лифа. Через секунду я отбрасываю тканевые треугольники и с оголенной грудью шагаю к молчаливому гостю. Его глаза вспыхивают возбуждением, но лицо — маска высокомерного равнодушия.

Я хочу увидеть его восхищение, словно он и правда судья на турнире похоти и разврата, а я обязана получить высокие оценки, чтобы превзойти несуществующих соперниц. Поглаживаю плечи, грудь и живот, медленно спускаясь к бедрам, не разрывая зрительного контакта. Он делает еще один глоток, и я разворачиваюсь к нему спиной, чтобы провокационно нагнуться и скользнуть ладонями по ногам.

Тянется рукой, чтобы коснуться меня, и я грациозно выпрямившись, отступаю. Его глаза горят, а сам он замер, поддавшись в мою сторону. Верхняя губа едва заметно вздрагивает: он напряжен и взвинчен. Отставляет стакан, выуживает из внутреннего кармана сложенную пополам пачку долларов и вытягивает из нее стодолларовую купюру, вглядываясь в глаза:

— Ближе.

Голос низкий, глубокий и не терпящий возражений, и тут гаснет свет и резко затихает музыка, словно сама вселенная потеряла сознание от его приказа. Скрип кожи, которым обито кресло, и я молчаливой тенью кидаюсь в сторону, учуяв опасность.

— Где же ты? — ласковый и хриплый голос в темноте пробирает до мурашек, и пячусь.

— Без рук, — шепчу я и ладонью шарюсь по стене в поисках бархатного полога. — Правила…

— Люблю правильных девочек, — тьма вибрирует тихим смехом. — И вот вопрос, что ты тут такая правильная потеряла?

Стена обрывается проемом, и я бесшумно выскальзываю в коридор в тот самый момент, когда вспыхивает свет.