Она мне нравится, Серый, – выставляю ладонь вперед, – по-другому. Без списков.

Как же быстро слетают маски и все наставления, что я давал себе последние дни. На самом деле я обратил на Азарину внимание гораздо раньше, чем три дня назад.

А сейчас с легкостью произнес то, в чем боялся признаться сам себе.

Есть в ней что-то цепляющее. Да, там до макушки инфантилизма, непосредственности, какой-то наивности… но в совокупности я никогда так не зацикливался на одном человеке.

И дело не в запретах. По факту все эти разглагольствования про нельзя – лишь предлог. Желай я сделать ее трофеем из списка, сделал бы, как только ей стукнуло восемнадцать. Повод был.

Я присутствовал на этом празднике жизни. Замечал ее взгляды и раздражался. Свалил оттуда раньше всех, чтобы не наделать глупостей. А сегодня – все слетело. Остатки этой дичайшей и никому не нужной правильности канули в небытие.

Что за бред запрещать себе то, чего так сильно желаешь? Запрещать, прекрасно понимая, что есть взаимность. Детский сад какой-то.

– Ты же понимаешь, кто такая Татка, – отвлекает Серёга. – Сначала она вынесет мозг тебе, а когда ты от нее уйдешь, она будет страдать и сожрет мозг мне, потому что ты мой друг. У нее ни одни отношения дольше месяца не длились. От нее все сбегают. Моя сестра – непосредственный, навязчивый ребенок, который все никак не может вырасти.

– Уходи, Серёжа, – Татка прижимается щекой к дверному косяку. Внезапное появление. – Пошел отсюда вон!

– Это не оскорбление. Это то, как все происходит на самом деле.

– Знаешь, ты терпеть не можешь папу, а сам такой же, как он. Малодушный, агрессивный индюк. Выгони его, Ваня, а лучше спусти с лестницы!

Азарина выкрикивает последнюю фразу и, круто развернувшись, несется в комнату, громко хлопая дверью.

– А Серёжа молодец, – напеваю, вызывая в Азарине еще больший прилив раздражения.

– Ладно. Поеду.

– Что за праздник-то?

– Давай завтра пересечемся, вне этого дурдома.

Киваю.

– Позвоню."

"Серый сваливает, а я еще пару минут сижу на кухне. Слушаю завывания за стенкой. Громкие.

Толкаю дверь в комнату, почти сразу нарываясь на дикий вопль:

– Не надо меня трогать, Ваня! Я завтра съеду. Тебе осталось потерпеть меня совсем чуть-чуть, – вытирает слезы, свернувшись клубком.

Сажусь на разобранный диван, упираясь локтями в колени. Азарина утыкается лицом в подушку, продолжая рыдать.

– Прекрати плакать. Нашла кого слушать. Ты его состояние видела вообще? В дрова.

– Что у пьяного на языке… – приподымается и снова падает мордашкой в подушку с диким ревом.

– Ваша семейка сведет с ума любого.

Татка хлюпает носом и резко выпрямляет спину. Садится.

– Зачем ты меня поцеловал?

– Потому что хотелось.

– А сейчас? – снова всхлипывает. – Почему ты пустил меня к себе жить?

– А должен был выгнать?

– Не знаю.