— Не заинтересована. — Бормочу я.

— Но я заинтересован. Так почему бы тебе не рассказать мне, почему кляп и наркотики — твои единственные ограничения? Значит ли это, что ты не против жестокой порки, шлепанья, игры с дыханием и ножом, но не можешь справиться с простым кляпом? Что за философия стоит за этим? — мои пальцы дрожат, и я чуть не расплескиваю стакан с водой, когда подношу его к губам.

— Ты можешь не… — мой голос задыхается, искажается.

— Что не могу?

— Говорить об этом.

— Об этом? О, ты имеешь в виду твои пределы в первобытной игре? Как тебе нравится, когда тебя преследуют, используют и издеваются над тобой, как над маленькой грязной шлюшкой?

— Прекрати. — Я рывком поднимаюсь со своего места.

— Сядь. — Его голос непререкаем, но спокоен, когда он переводит свое внимание на мой стул в безмолвном повелении.

— Пожалуйста, прекрати это.

— Сядь, блядь."

"Я медленно делаю это, мое сердце громко стучит за моей грудной клеткой. Это опасный человек с опасными угрозами. Если я буду драться ради драки, он без колебаний собьет меня на то место, которое, по его мнению, является моим.

— А теперь ответь на мой предыдущий вопрос. Почему кляп и наркотики — это ограничение?

Я поджала губы.

— Мы можем сделать это по-дружески или я могу выбить из тебя ответ пытками. Мне не нужно говорить, какой вариант я бы хотел опробовать больше, не так ли?

Этот больной ублюдок.

Этот чертов больной ублюдок.

— У меня был плохой опыт, — говорю я так тихо, что, кажется, он меня не слышит.

— Какой опыт?

Я смотрю на него.

— Такой, о котором я не хочу говорить.

— Хм. Это также причина, по которой у тебя возникло эта наклонность?

— Нет. — У меня это было задолго до этого. Может быть, я тоже больна.

— Тогда это потому, что Лэндону нравятся подобные игры?

Я заглатываю содержимое своего рта, и дверь снова открывается, когда официант входит с нашей едой.

Как только он уходит, я набиваю рот супом, ем, чтобы он замолчал и дал мне передышку.

Джереми, однако, не притрагивается к еде, и я корчусь под тяжестью его неослабевающего внимания.

— Ты так отчаянно нуждаешься в его внимании?

Я поперхнулась супом, и когда я посмотрела на него, он пробормотал:

— Как жалко.

Под его черствостью я улавливаю худшее чувство. Отвращение.

Он возмущен мной до такой степени, что даже я удивлена.

Стыд, с которым я боролась с той ночи, когда он прикоснулся ко мне, снова всплывает в памяти, гораздо сильнее и мощнее.

Но мне удается опустить ложку и сохранить самообладание.

— Если ты считаешь меня такой жалкой, почему ты тратишь на меня свое время?

— Почему ты так думаешь?

— Ты можешь перестать отвечать на мои вопросы своими вопросами?

— Нет.

— Я ухожу. — На этот раз я встаю, намереваясь убраться отсюда.

— Нет, не уйдешь. — Он даже не двигается с места.

— Я закричу.