У нас с Майей особые отношения, и она, должно быть, чувствует тревогу, которая сжимает мне горло.

Моя сестра откидывает одеяло и хлопает по месту рядом с собой. Я, недолго думая, ныряю рядом с ней.

— Спасибо, — показываю я.

— Мы не должны благодарить друг друга, идиотка. Ложись спать. Я рядом.

Она успокаивающе похлопывает меня по плечу, как мать, укладывающая своего ребенка спать. Закрывая глаза, я чувствую, как она снова надевает маску для сна.

В отличие от меня, Майя может спать только в кромешной тьме, но она не комментирует сильный свет, который теперь горит ее комнате, или то, как я вторглась в ее пространство.

Всякий раз, когда мне нужна опора, она рядом со мной, без вопросов.

Я сама почти заснула, но мой телефон завибрировал.

Убедившись, что Майя спит, я вытаскиваю его и смотрю на сообщение.

Неизвестный номер:Спишь?

Кто…?

Мой телефон снова вибрирует.

Неизвестный номер:Ты не можешь спать после того, как разбудила во мне эту сторону. Выходи. Мне нужно воссоздать сцену сегодняшнего вечера.

Мои пальцы, сжимающие телефон, дрожат. Лэндон?

Откуда у него мой номер? Что еще более важно, какого черта он не спит после двух часов ночи?

Мой телефон снова вибрирует, и я чуть не выпрыгиваю из собственного тела.

Неизвестный номер:Подумав, я решил, что ты можешь спать, пока есть возможность. У тебя впереди очень хаотичная жизнь, и тебе нужна вся энергия, которую ты можешь получить, муза.

Глава 8

Лэндон

Идея музы часто была мне непонятна.

Я понимаю концепцию и общее мнение, но переоцененная одержимость художников существованием музы всегда приводила меня в редкое состояние недоумения.

И это говорит тот, кто в возрасте двух лет лепил скульптуры из песка.

Это была женщина-дьявол с длинным заостренным хвостом, вдохновленная картиной в дедушкином доме. Я вспоминаю тот первый раз, когда создавал скульптуру, и неприятное ощущение мокрого песка, скользящего между моими маленькими пальчиками.

Вспоминаю эти невозмутимые эмоции, которые пронзили меня, когда я наблюдал, как эту дьяволицу смыло волной.

Только позже я узнал, что моя апатичная реакция на разрушение моего первого творения не была нормой и что я, по сути, соответствовал определению нейродивергента3.

Мои прочные отношения с искусством и лепкой сохранялись на протяжении всех двадцати трех лет моей жизни. Моя всемирно известная мать-художница называет это природным талантом. Мир — генами гениальности."

"Для меня это единственный метод, который я мог использовать, чтобы справиться со своим зверем, его друзьями-демонами и притупленной человечностью, не прибегая к крайностям. Например, превратить кого-то в камень.

У каждого художника есть муза — по крайней мере, так говорят.