Хотелось хлебнуть валерьянки, а еще лучше «Мартини», к которому Кактусов незаметно пристрастился в последние два года.

«Ну-ну-ну… Ну-ну-ну…» – говорил он себе, а что именно означали эти «ну-ну-ну» он и сам не знал, хоть убей.

Багров, смилостивившись, махнул рукой. Искра (Антигон заметил, что она была все же красная, а не зеленая) – по воздуху скользнула к Кактусову и нежно коснулась его уха.

Вольф Кактусов удивленно огляделся и рывком встал. У него в голове не укладывалось, что он, культурный человек средних лет с мягким животиком, ценитель испанской литературы и русских пельменей, мог сидеть на тротуаре на окраине Москвы. Он смутно помнил, что шел куда-то, но куда? зачем?

Весь сегодняшний день смазался в его памяти, казался дробным и расплывчатым. Вместе с недавними событиями из головы Кактусова таинственным образом выпала и ожидавшая его вдова почившего художника.

«Надо завтра сходить к врачу и обследоваться! Со здоровьем не шутят! Здоровье дается только один раз! Все остальные разы оно забирается», – сказал себе Кактусов и потрусил к метро.

Мыслил и писал он всегда очень правильно, предсказуемо, стандартными захватанными шаблонами, и именно это было, возможно, причиной того, что в журналах его не любили, и даже лишенный эйдоса Басевич то и дело обскакивал его своим пингвиньим галопом.

Глава 12

Далила Петровна и Герострат Андреич

После появления Эссиорха Улита мгновенно переиграла все планы. Прежде предполагалось, что Мошкин отправится с Натой, Чимоданов – с Улитой, а Мефодий и Даф вместе. Теперь же Эссиорха зацапала себе Улита, Чимоданов же, третий лишний по жизни, и здесь оказался третьим лишним. В результате он увязался с Евгешей и Вихровой. Мефодий и Даф умчались раньше вслед за слинявшим Депресняком.

Адский котик высмотрел из окна мелкую трехглавую моську и отправился с ней разбираться. Бедняга не знал, что одна пасть моськи выдыхает метан, другая – пропан, центральная же выстреливает кинжальной струей огня метров так в десять. Пока Депресняк по ходу дела знакомился с этими ее особенностями и, пикируя сверху, пытался вцепиться когтями в жирный загривок, Мефодию и Дафне ничего не оставалось, кроме как носиться за ним с банальными криками: «Фу! Брысь! Кыш!» Крики эти относились в равной мере как к Депресняку, так и к развоевавшейся моське.

Наконец разбушевавшийся кот был обуздан, а поджигающая все на своем пути моська загнана остывать в пруд. Даф спрятала флейту и прочитала коту длинную нотацию, которую тот выслушал, мурлыча у нее на плече.

– Не скрипи – не заржавел! – сказал ему Мефодий.

– Не груби! Ему же обидно! – возмутилась Даф.

– Ага… Чтобы его обидеть, нужно напоить его вместо молока нитроглицерином, а затем как следует встряхнуть за хвост! – заявил Буслаев.