– Слишком просто, – голос пятого прозвучал недоверчиво.

– Я просто хочу, чтобы это уже закончилось, – вздохнул шестой.

Ринон переводил взгляд с одного человека на другого, не до конца понимая, что происходит. Верайя сидела бледная, но не шевелилась, пристально наблюдая за клубящимися щупальцами тьмы, выходящими из центра ее груди.

Протянув руку, он поймал ее кисть и сжал, тревожась. Ему не нравилось происходящее. Его жена не выглядела счастливой, правда, и страдающей тоже. На ее лице не было даже страха, только напряжение.

Дальнейшее запомнилось Вере урывками.

Тьма поглотила все помещение, по крайне мере, ей так показалось. Она завернулась коконом вокруг магов, будто скрывая их от всего остального мира. Ринон по-прежнему сжимал ее руку, но Вера чувствовала себя так, словно находилась под толщей воды без возможности выбраться из этого места в ближайшую сотню лет.

Пространство искажалось, оно давило, но при этом, казалось, даже не думало уничтожать. И воздух был, только более густой. Пахнуло чем-то невыносимо сладким. Веру затошнило от этого запаха. Он ассоциировался у нее по какой-то причине вовсе не с пирожными, а с почти разложившимися телами.

Ей показалось, что она слышит вороний крик. В какой-то момент он был настолько сильным, что ей захотелось пригнуться. Шорох множества крыльев нервировал.

Приоткрыв рот, Вера сжимала руку мужа, держась за нее, как за единственную нить, связывающую ее с реальностью.

Потом пришли голоса. Люди вокруг нее говорили и говорили, они срывались на крик, безумный, пугающий. Так кричат перед смертью, своей или близких, горячо любимых людей.

Вера дышала чаще. Слезы навернулись на глазах. Тоска сковала ее грудь, ложась на плечи погребальным саваном – невыносимо тяжелым, ненавистным ей.

Это была смерть. Она стояла рядом, дышала кладбищенским смрадом, шептала тысячами людских голосов, в которых скользило невысказанное отчаяние.

Перед глазами замелькали картинки сотни тысяч смертей. Люди умирали. Кровь окрашивала мир в красный. Этот цвет, такой яркий сначала, постепенно становился все темнее, пока не начинал гнить. В конце он изменялся настолько, что не обращался в непроницаемо-черный. И все стихало. Пропадала боль, отчаяние, ненависть. Все окутывала милосердная тьма.

Она напоминала бархат. Была такой же мягкой и нежной. В нее хотелось закутаться и отпустить свои печали. Жизнь всегда заканчивалась. После нее наступало спокойствие.

Вера встряхнулась, сгоняя сонливость. В тот же момент мрак вокруг нее начала рассеиваться. Он истаивал, будто туман ранним утром.

Сначала ничего больше не происходило. Вера приходила в себя от того, что увидела, услышала и ощутила. Ринон пытался понять, почему его жена была так сильно напряжена в последние мгновения. Его не коснулись видения.