В темных кудрявых волосах виднеются седые пряди. Брови широкие и черные, как и его усы. А вот борода совершенно седая.

– Садись, поиграй со мной, Аида, – не оборачиваясь произносит он.

Мимо него невозможно пройти незамеченной. И не только в нашем доме со скрипучей лестницей.

Я сажусь рядом с ним на банкетку – papa подвигается, освобождая мне место.

– Сыграй песню своей матери, – просит он.

Я ставлю пальцы на клавиши. Каждый раз мне кажется, что я забыла ее, – я бы не смогла сказать, как начинается мелодия или хотя бы ее напеть. Но тело помнит лучше, чем мозг.

Она играла ее снова и снова. Эта мелодия не была ни особо сложной, ни особо красивой. Просто той, что застряла у нее в голове.

Gnossienne No. 1 Эрика Сати. Странная и навязчивая композиция.

Она начинается ритмично, таинственно. Словно вопрос. Затем, кажется, следует ответ, сердитый, драматичный. И снова все повторяется, хотя и не совсем так же.

Здесь нет размеров или тактовых делений. Играй, как нравится. Mama могла играть ее быстрее или медленнее, жестче или мягче, в зависимости от настроения. После второго проигрыша мелодия превращается в своего рода интерлюдию, самый меланхоличный фрагмент из всех. Затем она снова возвращается к началу.

– Что это значит? – спрашивала я mama, когда была маленькой. – Что такое gnossienne?"

"– Никто не знает, – отвечала она. – Это изобретение Сати.

Я играю ее для papa.

Он закрывает глаза и, я знаю, представляет ее руки на клавишах, двигающиеся куда более чувственно, чем мои.

Я вижу стройную фигуру матери, раскачивающуюся в такт музыке, ее серые глаза закрыты. Чувствую запах свежей сирени, которую она держала в вазе у окна.

Когда я открываю глаза, то комната кажется темнее, чем при матери. Дубы разрослись, стали выше и толще, закрыв свет в окне. На окне больше нет ни вазы, ни цветов.

В дверном проеме стоит Неро – высокий, стройный, его темные волосы спадают на один глаз. Прекрасный и жестокий, словно ангел мщения.

– Это ты должен играть, – говорю я ему. – У тебя получается лучше.

Он коротко качает головой и спускается вниз по лестнице. Я удивлена, что он вообще поднимался. Он не любит предаваться воспоминаниям. Или проявлять эмоций. Или отмечать годовщины.

Papa смотрит на кольцо на моем левом пальце. Оно утяжеляет мою руку и затрудняет игру.

– Они хорошо относятся к тебе, Аида?

Я колеблюсь, думая о том, как Кэллам украл мою одежду прошлой ночью, как он набросился на меня в машине и срезал с меня платье. Как я смаковала его поцелуй. Как мое тело отвечало на его ласки.

– Ты знаешь, что я могу за себя постоять, papa, – отвечаю я наконец.

Он кивает.

– Знаю.

– Тимон Заяц явился вчера на вечер сбора средств Кэллама, – рассказываю я.

Папа резко втягивает воздух. Будь мы на улице, он бы сплюнул на землю.

– Мясник, – говорит papa.