– Ты где? Я тебя ищу везде!

– Да ладно, – бросаю взгляд в зеркало заднего вида, а бугай скорость набирает. – А что такое?

– Да, блять! Быстро к бассейну, тут парню плохо!

– А я тут при чем!

– А у нас только ты проходила курсы эти, как его…

– Медицинской подготовки, – отец заставил. До сих пор тошно от всех этих подробностей.

– Вика, не тупи! Он умирает! Нам потом отцы головы открутят!

– Ой не лечи мне, ты просто за свою карьеру волнуешься. Ладно, не гундось, сейчас приеду, – и уже в сторону своего вынужденного попутчика. – Разворачивайся.

– Нет.

Что? Что?

Я даже задохнулась от возмущения. В смысле!

– Ты не слышал, там плохо кому-то!

– Заводишь в друзьях золотых ублюдков – готовься к последствиям.

Серьезно?! Последствия!?

– Останови машину, гандон! – визжу я, ему хоть бы что. Ну ладно. Я просто врезаюсь ногтями ему в обнаженные тугие плечи и кусаю за ухо.

– Отпусти, ебанутая! Разобьемся же!

– Разверни машину! Иначе я тебе яйца отгрызу, или ты забыл, кто мой отец?! Разворачивайся! – не знаю, просто спасти я хочу того парня, или просто дело принципа – мужика этого каменного одолеть.

Он орет матом, пока я обещаю все кары небесные, включая оторвать его Фаберже.

Но разворачивается так резко, что машину кренит в сторону, а я наконец отпускаю его, довольная как никогда.

Один-один, солдат.

Мы прилетаем до дома за пару минут, и я тут же вываливаюсь на улицу и бегу во двор дома.

– Вика! – даже глазами не ищу Никиту, на голос бегу.

Толкаю пьяные тела, которые даже не поняли, что произошло. Парень лежал без движения. Синюшный, а Камиль зачем-то долбил по его груди. А его подружка зачем-то нос ему затыкает. Ну что за дебилы.

– Отойди! – толкаю я уже бывшего и вижу мокрые волосы. Утопленник? Тогда почему зеленый весь? Ну ладно. Думать потом буду. Пытаюсь его перевернуть, но не выходит.

– Да помогите кто-нибудь!

– А что делать-то?

Да боже!

Тут мне становится почти не тяжело, чужак сам поднимает утопленника, перебрасывает животом через свое колени, а я надавливаю на язык, вызывая рвотный рефлекс. Парня тут же обильно рвет водой, он закашливается, но уже встает на четвереньки. А потом вдруг ржать начинает.

– Забористая хрень, Никитос, можно еще?

Я поднимаю взгляд на Самсонова, а он взгляд отводит. Ну понятно, чего он так переживал. Надеюсь, этому мальчику есть хоть восемнадцать.

– Ну че ты встал! Скорую быстрее, – господи, какой голос, спокойный, жесткий как натянутая струна. Он вибрацией пронизывает все нервы тела, до самых кончиков пальцев. Я часто моргаю, чтобы сбить дурацкое желание коснуться его твердой кожи именно сейчас. А как он действовал. Только не понятно, почему не хотел ехать со мной сразу. На лице до сих пор следы нашей борьбы.