Непомнящим своё имя прикинулся. Вышвырнули в питомник для бомжей. В том изуродованном и перебинтованном никто не признал Рустама Алиева.

Мёртв он. Окончательно. Точка.

Чуть позднее выяснилось, что Порох перед смертью отобрал всё, как и говорил — деньги, ценности, имущество оказалось переписаны на каких-то левых людей. Но везде подпись отца. Чуть кривая. Видно, дрожал, когда подписывал. Хотел выторговать жизнь. Не получилось.

Теперь у Пороха было всё, а у меня — ничего. Так начался путь Зверя.

Капли горячей воды по телу стекают. Уносятся вниз, в сливное отверстие. Кажется, что вода красная.

Мыслями омыло и слезами сухими. Жжёт до сих пор. Но уже иначе. Лишь следом, а не раной.

Надо это запереть внутри — жадных демонов с их воем и жаждой мстить. Выпустить лишь в нужный момент. Когда на пути появится тот самый — главный виновник устроенной резни.

Месть приобрела другой вкус и оттенок."

"Дочь Пороха — при любом раскладе — моей останется.

Я за дела отца пострадал, не зная о них. Малая тоже не в курсе, чем её папаша промышляет.

Похер, нужна она ему или нет. Главное, что мне она нужной стала. До дрожи.

Одежда чистая и мягкая к телу приятно льнёт.

В спальне ещё сумрак прячется по углам. Но в окне уже светает. Можно увидеть, как рассвет в окна крадётся.

Не успел к кровати подойти, любуясь тонким лицом Малой.

Просыпается. Будто чувствует, что я рядом. Тянется ко мне спросонья всем телом.

Подхватываю, не чувствуя веса. Только мягкое тепло по мне разливается. Запах сладкий в голову бьёт. От неё все, до единого нервы напрягаются, от желания забрать так, чтобы внутри себя спрятать.

— Вернулся.

Сонно смотрит, пытаясь понять, какой час.

— Ещё рано. Я не хотел будить.

— Но я сама проснулась. Ты меня не будил, — укладывается лицом на плече. — Гарью пахнет, — немного нос морщит. Но не отстраняется. Всем телом крепче приникает.

— До сих пор?

Вроде тёр тело почти до крови мочалкой. Но некоторые дела не смыть, как ни старайся. Всё равно ощущается.

— Угу…

Подходя вместе с ней к кровати, наклоняюсь, сдёргивая простыню. Укутываю девчонку, чтобы не мёрзла, выходя с Малой на балкон.

Широкое плетёное кресло двоих спокойно принимает. Малая на мне, как пушинка. Молча. Не требует ответов. Ждёт, пока сам скажу.

— Ризван жив и относительно здоров. Он ушёл, — скупо говорю, зная, что Малая хочет узнать о нём. О друге своей матери.

Мне говорить о Ризване трудно. Ревность начинает обороты набирать. Может, к лучшему, что наши пути разошлись? Он бы так и лез со своей заботой к дочери когда-то любимой женщины. Может быть, сейчас он к ней, как к дочери. Но если Арина на мать сильно похожа, то у Ризвана потом и мужицкое играть начнёт.

Да. К лучшему, что он ушёл. К жене, к ребёнку…

— Хорошо, — вижу, что ещё спросить что-то хочет.