Мы совьем, кукушка, себе гнездышко-да,Выведем, кукушка, два детеныша-да,Тебе – кукушонка, а мне – соловья-да…Песня росла, ширилась, расцветала многоголосьем. Основную мелодию вел высокий чистый тенор, которому могли бы позавидовать многие профессиональные оперные певцы. Ему глухо и гулко вторили басы, а между ними красиво переливались подголоски, подхватывая слова, поднимая мелодию все выше и выше – к голубеющему небу.

Федор Андреевич заслушался, привычно покачиваясь в седле. Поручик фон Требин тоже притих, зачарованный пением, а Денисов ласково щурился и поглаживал окладистую бороду.

– Во как дишкантил, – с гордостью сказал он, когда песня кончилась. – Талант у шельмы!

– Кто же это? – изумился Кутергин.

– Да Кузьма Бессмертный!

Поручик недоверчиво хмыкнул, но тут казаки завели новую песню, и над просыпавшейся степью опять жаворонком взлетел знакомый голос Кузьмы. Его бы в Петербург или Москву с таким-то голосом, а он живет на границе дикой степи. Хотя, кто знает, вдруг, оторвавшись от родных корней, талант зачахнет или не примет его душа чужих, незнакомых с детства мелодий?

– Пускай поют, – вздохнул хорунжий.

 – Жен и детишков в станицах оставили, а дорога дальняя. Вот душа и тоскует, наружу просится.

– Налегке пошли, – заметил поручик.

– Так казаку много ли надо, – откликнулся Денисов. – Лошадь, ружье, шашка. Остальное в тороках. А там, гляди, добудем чего на пропитание.

На востоке из-за пологих холмов медленно выплывало солнце, и под его лучами степь из призрачно-серой превращалась в диковинный, расшитый цветными шелками ковер. Изумрудно зеленела молодая трава, а уже успевшая пожухнуть на вершинах курганов казалась рыже-бурой, как клочья верблюжей щерсти.

Местами желтели проплешины песчаников. Забравшись в невообразимую высь, парил на широких крыльях беркут.

– Матвей Иванович, ты женат? – поинтересовался Kyтeprин.

– С чего решил? – вскинулся хорунжий, очнувшись от своих мыслей. – Нет, не венчаный пока, все недосуг. Отец ругает, а я отнекиваюсь: мол, успею еще. Ты не смотри что у меня волос сивый. Я с малолетства такой, в станице Седым дразнили. А так мне двадцать пятый годок пошел."

"Федор Андреевич удивился: он полагал, что Денисов значительно старше. Наверное, бороду хорунжий отпустил для солидности: степняки уважают старость и опыт, а Матвею Ивановичу постоянно приходится вести с ними дела.

Кстати, судя по рассказам казаков и коменданта Тученкова, мирный покой в здешних краях не более как призрак. Множество различных родов кочевников делились еще на колена, а между ними тянулась застарелая вражда, причин возникновения которой не помнили даже древние аксакалы. О вражде же между родами и говорить нечего. Постоянно угоняли друг у друга баранов, лошадей и коров.