Доктор Багрецов в юности был крепко причастен к «Народной воле», но со временем совершенно отошел от тогдашних нигилистов, вообще от революционных дел. Правда, в прошлом у него осталось что-то такое, что до сих пор мешало ему мирно обитать в Российской империи, и доктор много лет жил в Лёвенбурге, пусть и вполне легально, под своей собственной фамилией и с надлежащим российским паспортом, но тем не менее на родину не вернулся даже после широчайшей амнистии девятьсот пятого года. Что-то серьезно препятствовало, надо полагать. Даже Кудеяр толком не знал, хотя в память былых заслуг относился к доктору не без уважения и считал, что ему можно доверять (не посвящая, разумеется, в детали и подробности).

– Скорее уж не бездельничает, а предается поэтическим мечтаниям, такое впечатление, – сказал доктор.

Он был невысок, крепок и прямо-таки лучился жизненной силой. Несмотря на то, что в прошлом году ему стукнуло пятьдесят два, в бороде и усах, не говоря уж о шевелюре, не наблюдалось ни единого седого волоска. Будь он седым – как две капли воды походил бы на Дедушку Мороза, каким того изображают на рождественских почтовых открытках: румяный, с крепкими, налитыми щеками, профессионально добрым, душевным взглядом из-под кустистых бровей. Среди «студиозусов», народа молодого, физически полноценного и отнюдь не чуравшегося извечных радостей жизни, давно уже кружили фривольные разговоры о том месте, какое занимает в жизни доктора Багрецова его очаровательная горничная Ванда, категорически отвергавшая любые поползновения определенного рода со стороны прилежных бомбистов. Глядя на доктора, Сабинин этим сплетням вполне верил – крепок был эскулап, полон здоровья, такой способен и заехать в ухо со всем нашим уважением, и не разочаровать вечерней порою белокурую красоточку Ванду с ее вполне женским взглядом, умудренным и довольным…

– Вот почта, – сказал Сабинин, подавая Кудеяру невеликую стопочку корреспонденции. – Нет, это мое…

– Ну да, я вижу, иначе зачем бы вам вскрывать… – Кудеяр первым делом бегло прочитал открытку и, как заключил Сабинин, был ее содержанием неприкрыто обрадован. – Николай, что-то вы и в самом деле несколько бледны, поэтически, как говорится… Здоровы?

– Да в общем-то… – пожал плечами Сабинин, громко прокашлялся. Давало о себе знать тесное общение с «шимозой».

– Кашляете, голубчик, нездорóво, – сказал доктор Багрецов. – Ничего опасного, но все же… Заходите, выпишу вам что-нибудь легкое и эффективное вроде героиновой настойки. Право же, нельзя усугублять, не нравится мне такой кашель…

– Да пустяки, – сказал Сабинин, принужденно улыбаясь.