Однажды я нашла след: кузнец на базаре сказал, что видел светловолосого русского, который чинил сабли в кишлаке за рекой. Я поехала туда с Павлом Григорьевичем, но нашли лишь старика, который клялся, что это был не русский, а перс. Я возвращалась в госпиталь, чувствуя, как усталость давит на плечи, но не сдавалась.

Самарканд стал моим убежищем. Здесь, среди песков и минаретов, я чувствовала себя дальше от папеньки и Ставрогина, чем когда-либо. Здесь они не найдут меня. Однако вера в то, что я найду Николашу, слабела с каждым днём. Я сидела по вечерам в своей комнате, перебирая письма В.Б., и думала: что, если это конец? Что, если правда мне так и не откроется?..

Однажды, в конце февраля, я возвращалась из госпиталя. День был ясный, но ветреный, и пыль вихрилась на улицах, забиваясь в глаза. Я шла через базар, привычно оглядывая лица, когда вдруг услышала шаги за спиной — тяжёлые, но знакомые. Сердце дрогнуло. Я обернулась, ожидая увидеть Павла Григорьевича или кого-то из сестёр.

Однако никого из них не увидела.

Я увидела другого человека. Того, кто никак не мог здесь находиться. И одновременно того, кого я желала увидеть всей душой.

———————————"

"Пояснения к временному промежутку: Александра отправляет письмо Груне в октябре 1877 года из Харькова. Почта в 19 веке между Россией и Туркестаном могла идти 2–3 месяца, учитывая расстояние и сложные маршруты. Груня получает письмо в декабре 1877 или начале января 1878 года. Обратное письмо от Груни доходит до Самарканда примерно к концу февраля.

Глава 87.

Василий Степанович Булыгин стоял в нескольких шагах, в длинном пальто, припорошенном пылью, с той же тростью, на которую опирался. Его лицо, со шрамом над бровью, было серьёзным, но глаза… глаза горели чем-то новым, чего я не видела прежде.

Мир вокруг словно замер. Шум базара — крики торговцев, ржание лошадей, скрип телег — отступил, будто кто-то накрыл его плотным покрывалом. Остались только его фигура, высокая и чуть сутулая. Трость в его руке чуть дрогнула, когда он шагнул ко мне.

— Александра Ивановна, — произнёс он, и голос его, низкий и ровный, пробился сквозь моё оцепенение, как луч света в тёмной комнате.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит. Хотелось броситься к нему, обнять, расцеловать, как родного, которого не видела годы, — но я сдержалась. Приличия, воспитание, да и местные нравы — всё это держало меня, как невидимые цепи. Я заставила себя улыбнуться — тепло, но без излишеств.

— Василий Степанович, — выдохнула я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как вы здесь?.. Какими судьбами?

Он чуть склонил голову, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.