Он же станет гарантом стабильности и мира.

Лангария говорила спокойно, уверенно — так, как, не сомневаюсь, произносила эти речи тысячи раз. Не мне — членам Совета Ночи. Каждое слово взвешенно, в каждом слышится воля сильнейших. Вот только в моем сердце они не нашли отклика.

— Все ради территорий? — усомнилась я. — Или страх проиграть соседу и лишиться гор оказался сильнее? На землях Лунной империи существует три северных дома, на территориях Солнечного царства — два. Если бы север решил отделиться, темные потеряли бы больше, чем светлые. Дело в этом, не так ли?

— И в этом тоже, — не стала увиливать Лангария.

 — А еще в сотнях нефритов, чьи нити судьбы обрываются на границе. Империя устала нести потери. Царство, уверяю, тоже. Эту войну пора прекращать. И хватит, Илэйн! — повысила она голос, едва я открыла рот. — Ради блага большинства нам всем приходится чем-то жертвовать! Прекрати упиваться собственной обидой и взгляни на события со стороны! Да, твой путь был непрост. Но ты прошла его и в конце обрела многое: избранника, два клана, принявших тебя, возможность прожить дни в мире… Далеко не всех детей Полуночная Матерь одаривает столь щедро.

Я не нашла в себе сил возразить. Крепко сжала кулаки и несколько секунд смотрела на них невидящим взглядом. Потом тихо спросила:

— Вы когда-нибудь любили меня? Видели во мне дочь? Или для вас я так навсегда и осталась лишь ингредиентом в котле готовящегося зелья?

Лангария вздохнула.

— Любовь, Илэйн, не всегда похожа на сказку. Иногда она до пугающего жестока. Не думай, что я не понимала, сколь сурово обращалась с тобой. Или что мое сердце не болело, когда я видела, как отчаянно ты борешься с Ригге, как цепляешься за перила и кричишь в нежелании сдаваться.

Но раз приняв решение, я не могла повернуть назад. С момента твоего проявления речь шла не только о мире между империей и царством, но и о твоем выживании. Любая моя ошибка стоила бы тебе жизни. Жесткость с тобой, требовательность с Мойрой, решительность в отношении Эварика — каждый шаг ранил мою душу, как осколки — босые ноги. Но остановиться было нельзя.

— Стоило оно того: идти по стеклу в надежде, что когда-нибудь путь станет легче?

— Не знаю.

Но надеюсь с годами это выяснить.

— А Мойра… она презирает меня по-настоящему или следует вашему плану?

Лангария сдержанно улыбнулась, запустила руку в карман платья и вынула оттуда письмо.

— Она знала, что ты спросишь.

Пальцы подрагивали, когда я приняла скрепленный сургучной печатью лист. Осторожно, боясь сломать, очертила выступающий край, провела подушечками по оттиску печати и посмотрела на матушку.

— У тебя есть причины на обиду.