— Черт! А она не говорила, куда потом собиралась пойти?

— Не говорила! — отрезала Элька дрожащим от эмоций голосом. — Но ты должен знать, что она видела тебя сегодня.

— Где видела? — нахмурился я.

— На Гагарина. Как ты обнимался с какой-то… женщиной. Мы гуляли, ну и… Вот. Вера очень расстроилась. Я боюсь за нее. Боже. Не надо было ее отпускать в таком состоянии, — сокрушалась она, а я уже ничего не слышал — так громко колотилось сердце в ушах.

На горле сжалась костлявая рука страха. Я вывел камеры на экран, трясущейся рукой врубил перемотку. Засек ее, не прошло и пяти минут. Пальцы вслепую щелкали на клавиатуре, переключая картинку. Дерьмовая черно-белая запись ничуть не сглаживала эмоций, застывших у моей жены на лице. Я видел — она на грани. Я чувствовал. И я так себя ругал, сука, как я себя ругал, что не нашел в себе сил обо всем ей рассказать!

Когда увидел ее на крыше, все внутри обмерло. Если честно, я даже не помню, как сам оказался там — то ли по лестнице бежал, то ли на лифте поднялся. В себя пришел, когда убедился — она цела. Стиснул кулаки так, что кости хрустнули. Понес домой… Замороженную, будто неживую. Раздевая ее, кричал. Ругался страшно, как никогда до этого, может. Да и похер было. Она же не слышала! Вообще ничего не слышала из того, что я говорил. Сначала просто смотрела, будто сквозь меня, пустыми глазами, потом тихонько плакала от боли, когда руки стали оттаивать. А когда я ее к кровати понес, прошептала:

— Это даже для тебя слишком жестоко… Даже, блядь, для тебя.

Ну, конечно… Конечно, она самое плохое подумала. Но тут я ей ничего предъявить не мог. Твою мать! Твою же мать…

И мне бы тут, конечно, лучше было бы сразу объясниться, но сказав это, Вера, убаюканная теплом, уснула. Я в два счета разделся, лег рядом, обвивая ее горячее тело руками. Но потом меня таким отходняком накрыло, что затрясло. И я откатился в сторону, опасаясь ее разбудить. Телефон зазвонил, когда я уже почти справился с приступом. Беспокоил Бутенко. Извинялся и спрашивал, как у нас дела, потому что, дескать, его женщина, то есть Эля, очень волнуется. Я буркнул, что Вера нашлась, и отключился, не посчитав нужным ни перед кем оправдываться. И, наверное, ближе к утру все-таки задремал. Потому что когда Вера завозилась, будто из омута вынырнул:

— А? Что?!

Она сначала замерла в моих руках, вспомнив о вчерашнем, а потом начала с дикой силой отбиваться.

— Тише, Верочка. Тише, маленькая… Ты все не так поняла. Это была наша сурмама! Слышишь? Наша сурмама, Вер.

Она затихла, но не сразу, конечно. Дыша тяжело, отодвинулась, глядя на меня с каким-то совершенно непонятным выражением на лице.

— Что? — жалко всхлипнула она. — Что ты сказал?

— Что Анна… Ну, та женщина, с которой ты меня увидела — наша сурмама. Месяца через полтора мы станем родителями.