Выбросить все, что мешает — карьеры, связи, возраст, женихов и невест, новые отношения, старые проблемы — выбросить все, как мусор, взяться за руки, сказать «я тебя люблю» — и все решится волшебным образом.

— Давай, — сипло сказал Майкл, — давай сделаем фильм вместе. На прощание. Все-таки у нас было много хорошего. Это будет красивая точка.

Джеймс молчал.

— Ларри прав, — сказал Майкл. — Без тебя не получится. Не уходи.

Джеймс опустил глаза.

— Десять лет прошло. У всех есть драмы юности. Че держаться-то. Жизнь не кончилась.

— Да, — согласился Джеймс. — Не кончилась.

— Ну, во.

Значит, договорились.

Майкл сжал руку в кулак, чтобы не потянуться через стол. У Джеймса вдруг зазвонил телефон. Он вздрогнул, сунулся руками в карманы, зашарил в сумке, наконец нащупал мобильник.

— Oui, — ответил он. — Oui, mon cher.

Майкл изменился в лице. Винсент, кто же еще. «Мон шер». Ревность укусила его за сердце, он поднял плечи. Не мог решить, то ли рад, что не знает французского — то ли хотел полоснуть себя глубже, слушая, что они обсуждают. Нежности всякие? Бытовуху, типа, «купи молока на обратном пути и зубную пасту»? Или что там они могут обсуждать?

Его собственный телефон пиликнул сообщением, Майкл смахнул экран блокировки.

«Твоя лошадь сожрала белку» — писал Бран.

«Что не сожрала — закопала тебе в постель».

«Врача пришлось вызывать для горничной, которая это нашла».

Следом пришла фотография Брана и Бобби, которые одинаково широко лыбились в камеру. Майкл хмыкнул, непроизвольно улыбнувшись. Джеймс вдруг запнулся в своем монологе, но Майкл не заметил.

«Спасибо, что приехал к нему» — написал он.

«Я те говорил — он тя шантажирует».

Майкл отвечал, посмеиваясь. Не сразу услышал, что Джеймс замолчал и положил телефон на стол.

Майкл поднял на него взгляд, по инерции еще улыбаясь. И осознание неотвратимости вдруг накрыло его с головой. Все эти десять лет надежда не умирала. Слабенькая, глупая, полумертвая, она была жива. Он ждал. Все еще ждал, даже не понимая, что ждет. Ждал, что случится чудо, и что-то изменится. Ждал, что Джеймс однажды объявится, объяснит, скажет… Неважно, что скажет, может даже ничего не говорить, пусть только придет и останется.

Так не будет. Он не придет. Никогда. Долгое никогда — до конца жизни. Джеймс будет с другим.

Джеймс останется только в его памяти, там, в той жизни, в Чидеоке, Бирмингеме, в Хакни, в мастерской, которой больше нет. У них не будет совместного будущего. У них не будет общего дома. Джеймс не встретит его после сьемок, голодного, грязного и уставшего. Не поцелует в светлой прихожей возле лестницы, они не отразятся в зеркале — взрослые, вместе…

— Я пойду, — сказал Джеймс.

— Да.

У него вдруг как-то быстро покраснели глаза и нос, он встал, подхватил сумку. Майкл протянул ему сценарий, не вставая.