Блин, они оба что, издеваются? Пока никто не вздумал подойти ко мне, я торопливо говорю в трубку:

— Пап, тот человек, который звонил тебе, действительно хочет устроить выставку твоих картин. Это человек моего босса.

Слышно, как папаша неверяще хмыкает и прочищает горло. Слышно бульканье льющейся в стакан жидкости и жадные глотки. Звук настолько знакомый и неприятный, что я буквально чую вонь похмельного перегара, проникающего через мобильную связь.

— А ему-то какая с того выгода?

— Он говорит, что у тебя талант — пожимаю я плечами, старательно скрывая скептицизм в голосе.

 — И очевидно, хочет на нем заработать.

— Кхм… ладно… надо посмотреть, в каком состоянии мои картины, — неловко говорит отец, а его голос так и подрагивает от волнения. — Может успею нарисовать парочку новых.

— Только, пожалуйста, постарайся не бухать, пока свои картины людям не покажешь, а? — прошу я.

Отец нетерпеливо отмахивается.

— Да какое там бухать, времени мало — картины не писаны. Пойду-ка прямо сейчас, пожалуй, гляну… Такой шанс, такой шанс!

Он говорит с абсолютно несвойственным ему воодушевлением, чуть ли руки не потирает.

Обычно, когда речь заходила о папашиных картинах, его тон становился уныло-депрессивным, а от стенаний о гибели бедного гения хотелось бежать куда угодно, лишь бы не слушать.

И вот теперь его голос переполнен энергией и жаждой деятельности.

Поразительное преображение.

— Пап… — я нерешительно кусаю губу. — Нам надо еще кое о чем поговорить. Это насчёт Настюши. Можно завтра приехать утром?

— Да-да, приезжай, — рассеянно соглашается отец и кричит куда-то в сторону: — Альбиночка, ты не видела набор моих кистей?

Связь прерывается.

Я задумчиво смотрю на тихий мобильник в руке. Как отреагирует наш с Настюшей родитель, когда узнает что его лишат родительских прав? Только бы снова в запой не ушел.

— Я поеду с тобой, — сообщает низкий бархатный голос Царевичева мне на ухо, и я вздрагиваю.

— Зачем?

— Хочу с отцом твоим познакомиться. Лично.

Я поворачиваюсь к подкравшемуся боссу и смущённо предостерегаю:

— Он живет не в самых лучших условиях. Может быть, сейчас не стоит.

— Это не обсуждается, Катя, — мягко прерывает меня Царевичев.

Он стоит так близко, что я чувствую его дыхание.

Безумно хочется обвить обеими руками его сильную шею и потянуться к губам стыдливо умоляющим поцелуем. Его недавнее признание что-то изменило во мне. Разбудило внутри новую Катю — нетерпеливую, пылкую, осмелевшую. Но вокруг слишком много людей.

Я украдкой смотрю по сторонам.

Прохожие не обращают на нас никакого внимания. На нас смотрит только Боярка с палочкой сахарной ваты в руке и две хихикающие девчонки, с которыми он болтает.

Длинная худышка и низенькая пышка.