– Твои мне размером не подойдут, хе-хе…

– Хуйня, разносятся.

– Давай эту тему закроем, – сухо обрываю его.

– Ты не подумай… я не по беспределу. Я чисто так, на желание.

«Еще один полосатый, но уже с другим подходом. А начинал красиво», – думаю с досадой.

Подключаются еще двое.

– Да сменяй, Саня, хуля тебе? А человек тебя помнить будет.

Отказываюсь наотрез, с угрозой в голосе. Все трое – шкеты малого роста, заморенные по казематам. Я – двухметровый и только что с воли. «Если что – перебью всех троих».

За дверью голоса и беспорядочный стук.

– Дежурный! Где у тебя Новиков сидит?

– В девятой.

– Как в девятой?! Ты что, охуел – там полосатые!

– Там нет никого!

– Открывай.

На пороге майор с папкой в руке.

– Как нет никого? У тебя что, глаза пиздой обшиты?!

– Так я думал… товарищ майор… я думал, пустая.

– Если, блядь, мне из-за этого попадет, я тебе пасть порву! – рявкает на коридорного майор и поворачивается ко мне. – А ну, бегом на коридор, с вещами! Сейчас разберусь, как ты сюда попал!

– Хуля ты микрофонишь, начальник, он же не сам, в натуре, забрел! Это твои овцы рамсы попутали, а на пацана жало точите…

Кидаю окурок Зинке и выхожу.

– Бывай здоров, Санек.

– Пока.

Меж охраной брань, крик – меня потеряли. В поисках обшарили все боксы, никто и подумать не мог, что я в «девятке».

– На шмоне был?

– Был, – спокойно вру дежурному.

– Он с полосатыми сидел, обшмонай еще раз! – ко мандует майор.

После утреннего обыска с Засом этот кажется пример кой у портного.

– В одиночку его.

Через два часа – баланда, проверка и – в 38-ю.

Глава 17

Со свиданьицем"

"К концу октября допросы неожиданно прекращаются. Повисает непонятная пауза. Целыми днями маюсь бездельем и нехорошими предчувствиями. Терняка, наоборот, днем таскают на допросы. Возвращается он мрачный, задумчивый и злой.

– Все, суки, меня сдали. Все, кого кормил-поил. А я их, блядей, покрываю. Нет, надо написать явку и всех их – под сплав!

Мысль о явке с повинной не покидает его ни на минуту.

Советует сделать это и мне. Вспоминаю Яблонского и начинаю настораживаться. Но камерка два на четыре – не уйти, не уединиться.

Ношу подозрения в себе, не подавая виду. У Терняка те же следователи, а значит, можно ждать всякого. Как бы то ни было – скука и тоска одна на всех. Разгоняем ее перепиской с женскими камерами. Пишу им какие-то слюнявые стихи, в полушутку. В ответ получаю залитые слезами малявы, полные больших и маленьких женских трагедий.

Иногда искренние и горькие до слез. «Разбитых пар и судеб месиво…» Из них потом и сложится песня «Женский этап». В тюремной романтике есть своя прелесть: она вся из нервов. Нервы болят, свербят, гудят… Но выйдешь на свободу – сразу проходят. И все становится похожим на просто страшный сон.