Покончил с собой – «актировался». Умер – «крякнул»… И только мама везде, даже здесь, – «мама».

Утро возвестило о своем наступлении грохотом поочередно открывающихся дверей. Дошло до нашей.

– Стройся! Дежурный, докладывай.

Все трое встаем в ряд.

– Гражданин начальник! Камера в составе трех человек к вашему приходу построена. Дежурный по камере подследственный Терняк.

Майор с красной повязкой на рукаве переступает порог, окидывает глазами камеру, потолок, решетку и безразличным тоном повторяет:

– Тридцать восьмая… Трое.

Делает пометку в журнале и выходит. Сопровождающий старшина с силой захлопывает дверь.

– Это что, как в армии? – спрашиваю у Терняка.

– Хуже. Не дай бог не успел вскочить со шконаря. Могут запросто пять суток дать.

– А кто дежурного назначает?

– Сами. Здесь в маленьких камерах дежурным быть не западло.

– А в больших?

– В больших всегда – «черти». Или «петухи».

Через час завтрак. Открывается кормушка, просовывается рожа баландера. Драматично и спешно спрашивает:

– Новиков есть?

– Есть, есть…

– Ему малява.

На пол падает плотно скрученная, заплавленная в полиэтилен записка с надписью – «Х-38. Новикову»."

"– Эй, баланда, больше никому нет? – бросается к кормушке Петруха.

– Нет, нет… Держи шлюмак.

– Передай это в 26-ю хату, – сует что-то в руку баландера Петруха.

– Подожди, не сейчас… Возьму, когда посуду собирать буду.

Диалог прерывает крик «попкаря» из глубины коридора:

– Эй, чего там распизделись! Давай корми наскоряк, а то сейчас черпаком вдоль хребтины охуячу!

Содержание реплики понятно – «кормушка» с грохотом захлопывается.

Присланную маляву читаем вслух и вместе – послание из женской «хаты», веселое по содержанию, с предложением дальнейшей переписки.

– Здесь, если ни с кем не переписываться, с тоски сдохнешь. А так и время летит быстрее, и хоть ждешь чего-то. От завтрака до обеда. От обеда до ужина. Глядишь – и день прошел, – поясняет Терняк, – главное, по делу не писать – может спалиться или баландер сдать. А так, пургу мети… Их это не интересует. Но за тобой, Новик, будут глядеть во все шнифты, поэтому пиши про любовь, хе-хе. Бедным бабам здесь без этого – вообще тоска.

Над нами, этажом выше – тюремная больница. Палаты – камеры, набитые битком. Есть все – от симулянта до сифилитика. Нам повезло больше других: над нами – женская. Вечером, когда стихает шум, можно, ударив кружкой по толстенной канализационной трубе, пригласить даму для разговора. Говорить надо в кружку, припечатав дно к этой самой трубе. В нее же слушать, повернув обратной стороной, дном к уху. В общем, тюремный телефон. Главный телефонист – Петруха. Содержание разговора ни одному проводу не вынести – только этой, видавшей виды, бесстыжей черной трубе.