Староста артели нищих зашёл погреться…

Ещё одна немногочисленная компания, составленная исключительно из мужчин, вполголоса переговаривалась в углу. Лица тёртые, спокойно-уверенные, в неспешности жестов сквозит осознание своего превосходства над прочим людом. Это уже не забирохи, а мокрушники, судя по повадкам. И не боятся сюда ходить!

Лыков обогнул лежащую женщину и прошёл прямо к стойке. Грязная, как и всё вокруг, она была заставлена большими блюдами, на которых лежали калёные яйца, солёные огурцы, куски печёнки и толсто нарезанные ломти хлеба. Слева от кабатчика красовался трёхведерный самовар из британника, справа — высокий буфет с запертыми в нём графинами с наливками.

У стены, на полке, длинной шеренгой выстроились бутылки с водкой; рядом стоял огромный пирог с курятиной, разделённый на фунтовые куски. Довершала картину необъятных размеров корзина, доверху наполненная бутылками с дешёвым трёхгорным пивом.

Бритые мужики у стойки с появлением Лыкова тут же замолчали, неприязненно глядя на незнакомца. Буфетчик, рослый, широкоплечий, как цирковой атлет, грубо спросил:

— Чего надо?

— Не чего, а кого, — спокойно ответил Алексей.

 — С Афанасьевым хочу потолковать.

— А кто ты такой, чтобы он с тобой толковал? Шляются тут всякие…

— Это не твоё дело. Ты позови, а Марк Иванович сам решит.

— Ванька, — вмешался тот из беглых, что помоложе, — а дай-кось я его отважу!

— Нет, — ответил буфетчик, видимо, тот самый Кулаков, внимательно разглядывая Лыкова. — Марк не любит незнакомых; тут надо разобраться.

И ушёл во внутренние комнаты. Бритый же встал прямо перед Лыковым и нагло вперил в него взгляд. Глаза жёлтые, злые, как у рыси, смотрит вызывательно и только ищет повод подраться… Однако Лыков не обращал на него ни малейшего внимания.

Он облокотился о стойку и спросил у второго бритого, постарше:

— Всегда такой скипидаристый?

— Через раз, — ухмыльнулся беглый, обнажив при этом беззубый рот.

— Не учили ещё. Тебя вон, видать, что учили — не ищешь на копейку лиха.

— Вот-вот, и я ему то же говорю: держи, Васёк, язык на привязи, а то оторвут его по самые колена! — засмеялся обратник, толкая своего напарника в бок.

— Заклюй тебя муха! — мгновенно рассвирепел молодой.

 — А вот щас ты у меня проедешь четвертнёй![90]

И вцепился в Лыкова. Но не преуспел: тот схватил его одной рукой за пояс, легко, как ребёнка, приподнял и усадил на самый верх буфета. Васька, опешив, замолчал, а его напарник загоготал в голос:

— Ай молодец! Вот это позабавил!

Тут к стойке подошёл невысокий, средних лет бородач с умными быстрыми глазами. Поглядел наверх, на обескураженного парня, сидевшего, свесив ноги, и скомандовал его приятелю:

— Мозгля! Помоги этому дураку слезть, и сгиньте оба.