Сопровождаемый ярким светлячком, он ринулся на шканцы, в коридор на палубе А, промчался, хрустя осколками пластика, мимо разбитых портретов прежней команды, поднялся по трапу и нырнул в распахнутый люк, ведущий к орудийной башне. По боевому расписанию тут было место четырёх стрелков: два оператора у свома, два у лазера. Никого! Лишь изувеченные пульты, разбитый колпак целеуказателя, а на полу и стенах — засохшая кровь.

Выбравшись из башни, Литвин постоял в проходе, уже не тёмном, а залитом светом и от того наводившем ещё большую тоску. Голограммы пилотов и десантников — те, у которых сохранились глаза, — смотрели на него с укоризной, будто требуя отчёта: что ж ты, парень, наш корабль проморгал! И корабль, и весь экипаж, и даже его останки, так что нечего флагом прикрыть и спустить в реактор… Да и реактора нет, а без него что за корабль! Так, лоханка, пробитая в паре миллионов мест… Кстати, собственным оружием…

Он скрипнул зубами и спросил:

— Меня ещё не ищут?

«Нет. Известно, что суточный ритм земных бино тегари требует сна. На сон отводится восемь часов. Прошло два и шесть десятых часа».

— Значит, считается, что я сплю? Хорошо! Время у нас есть… А что с олками, которые меня атаковали?

«Отправлены в т’хами, на отдых. Очнутся без воспоминаний о случившемся».

— Ещё лучше, — с мрачным видом промолвил Литвин. — А теперь скажи-ка мне, приятель, где мои камерады? На «Жаворонке» было больше сотни человек, и все они погибли. Где их тела?

«Использованы в качестве материала для исследований».

В голове Литвина будто реле щёлкнуло, включив внутреннее зрение. Окно-картинка приблизилось к нему, изображение выросло, превратилось в длинную шеренгу агрегатов с прозрачными ячейками, заполненными синеватым раствором. В них, окружённые иглами и многопалыми манипуляторами, плавали человеческие органы: печень, сердце, лёгочная ткань, яичники, почки. Эта анатомическая выставка уходила вдаль, одни ячейки-контейнеры сменялись другими, и в каждой что-то хранилось, а иногда и двигалось. Желудок, ухо, коленная чашечка, ступня, мочевой пузырь, зубы и образцы волос… Рука, отсечённая по локоть, торчала из гибкой трубы, пальцы безостановочно шевелились, сгибались, разгибались, и Литвин, оцепенев, пытался угадать, кому она принадлежит. В саркофагах, более длинных, чем ячейки, лежали безголовые туловища, ноги, очищенные скелеты и тела с зияющими ранами. Узнать людей не удавалось — лица и плоть были изуродованы, то ли ударом ледяных частиц, то ли безжалостным скальпелем хирурга.

Картина укрупнилась; теперь на него смотрели глаза — тёмные, серые, голубые, зеленоватые. Их было несколько десятков, и все они висели на тонких, словно волос, жгутиках зрительных нервов, тянувшихся куда-то вверх.