Здесь, кроме нежданной в этом глухом краю драгоценной бумаги, были и записи, вышитые на ткани, и нанесённые на кожу, и даже вырезанные на глине и дереве. Всеслав вспомнил, что похожие символы видел когда-то давно у Яра-Юрия, в его землянке под берегом Полоты. Но о том, что они означают, память князя ничего не сообщала. А ещё там были рисунки, много. Особенно поразили птицы, кони и человечки, схематично нарисованные в профиль. Я видел такие в музеях, в разделе «История Древнего Египта». Чародей же подобного точно не встречал никогда.

Леся захватила с собой, бережно укутав в два одеяла, и чудо-лампу: на глиняном сосуде-основании было установлено самое настоящее стекло! Да, толстое и неровное, и прозрачным его назвать можно было только с очень большой натяжкой, но оно всё равно было гораздо лучше тех образцов, что получались пока у нашего Ферапонта-Феньки.

А судя по тому, что удалось понять при очень поверхностном просмотре записей и книг, включая деревянные и глиняные, в одной из них вполне было можно найти рецепт и методику изготовления такого же. И наверняка многого другого. Вот тебе и свернули по дороге творожку с вареньицем поесть.

Через несколько дней навстречу нам из-за очередного из бесчисленных поворотов Припяти показался встречный отряд. В этом месте впадала в наш ледяной «автобан» речка с забавным, хоть и немного тревожным для врача названием «Острица». Чуть раньше с другой стороны проезжали устье реки Уж, которую сейчас звали Уша. По ней можно было подняться почти до Вручия, и до самого Искоростеня, стародавней древлянской столицы. И совсем недавно оставили мы за спинами городок, в котором ночевали. Со вполне мирным и добрым для этого времени именем.

Чернобыль.

Этой ночью мы со Всеславом много обсудили и обдумали, каждый из нас. И эта очередная наша внутренняя беседа была тяжелее обычных. И вновь результатом стало то, что и я, и великий князь открыли для себя что-то новое и сами в себе, и друг в друге, и в прошлом, и в будущем. Он с ужасом смотрел на картины из моей памяти, где был и четвёртый энергоблок, и полоса отчуждения, и заброшенный, страшно пустой город Припять, которого пока не существовало. Видел он там и вызванные ассоциациями образы неизвестной пока здесь страны восходящего Солнца, фильмы и агитационные плакаты.

Я не раз встречал слова «Атом — не солдат, атом — рабочий» на передовицах газет, в журналах, на стенах высотных зданий. Но после того, что видел сам, и что слышал от друзей, побывавших близко к эпицентру «ликвидации последствий» и ушедших потом в течение пяти лет максимум, верилось в это с трудом. То, как может ударить этот «рабочий», вызывало вполне закономерные сомнения и во фразе «мирный атом», и в «самом безопасном способе получения энергии».