Или когда мукомольный комбинат поделили на троих урка, бывший первый секретарь обкома и начальник милиции, чтобы потом продать москвичам, за которыми стояло высокое начальство по всем трём направлениям. Трудное было время. Малые кочевые и вполне осёдлые южные и восточные народы, наркотики, фальшивые деньги и водка, от которой вымирали целыми сёлами, нищета одних и золотые фонтаны и конные статуи других. Я всегда считал большой удачей то, что моих сыновей почти миновала эта волна увлечений дикими деньгами, «которые нельзя заработать, а можно только украсть». По крайней мере мне очень хотелось на это надеяться. И на то, что мои примеры общения, чаще всего вынужденного, с этой частью жизни, остались у них в памяти.

«Ого» — протянул Всеслав. Я, увлёкшись, очевидно, продолжал вспоминать, не обратив внимания, что князь смотрит и слушает мою старую память очень внимательно. «А эти бродяги, выходит, большую волю взять могут, коли слабину почуют. Спасибо за науку, Врач. А что, и впрямь такая бесовщина была?».

На мой честный, хоть и безрадостный кивок по поводу наркотиков, работорговли, сутенёрства и рынка «чёрных трансплантологов» он помрачнел и выругался. А чуть подумав, попросил: «Покажи-ка ещё раз того иудея, что тут неподалёку родился, где Днестр в Русское море впадает. Странно у вас, конечно: вождь ваш тогдашний велел его казнить, а летописи его оставил. Надо было сперва крамолу всю пожечь, а потом и его самого́, да прилюдно, для памяти!».

Пожалуй, для этой эпохи совет годился вполне. Но представить, как генералиссимус велит сперва сжечь книги, а следом и их авторов, я себе не мог. Не жгли советские люди книг, любили они их. А всякая шваль этим, как потом стало понятно, пользовалась напропалую. Вспомнилось, что в те предвоенные годы, многим было очень страшно и без публичных казней на площадях. Да, в каждом времени свои приметы. И свои перегибы на местах. Но то, что князя заинтересовало в моей памяти, не скрыл: показал и биндюжника Грача, и харизматичного подполковника угрозыска в приморском послевоенном городе, и героев рассказов из Вишерских лагерей. Мы наловчились обмениваться информацией почти мгновенно и вряд ли заметно «снаружи», но Всеслав заметил, как насторожился, не прерывая рассказа, Гнат.

— Что не так? — спросил князь.

— Да глаза у тебя… Вроде наружу смотришь, а вроде как и внутрь вовсе. Да притом и себе, и мне внутрь. Никак, с Врачом говорил? — последний его вопрос был задан тем самым «специальным» голосом, какой и рядом стоя не услыхать.

— Да. Зови, Гнатка, его, Звона этого. Посмотрим, чего он нам назвонит, — ответил Всеслав.

— Может, не тащить его в терем-то, такого? — предложил воевода.